Михаил Катков. Молодые годы

Однако, как полагают исследователи, Белинский до публикации в «Телескопе» в 1836 году «Философического письма» вряд ли был осведомлен об этом произведении. Личное его знакомство с Чаадаевым состоялось лишь осенью 1838 года. Упоминание его имени в обширной переписке Белинского встречается крайне редко[186].

В начале ноября 1836 года в квартире Белинского был произведен обыск, но ничего предосудительного выявлено не было. Белинский еще в двадцатых числах октября был предупрежден товарищами об угрозе, нависшей над ним. Станкевич, вероятно, успел «избавить» квартиру друга от лишних бумаг, компромата. Из переписки Станкевича с Бакуниным следовало, что они активно обсуждали различные варианты, как Белинского выпутать из неприятной истории, включая возможность выезда за границу. Для этого необходимо было заручиться поддержкой Строганова. Но граф быть ходатаем за Белинского отказался[187].

19 ноября 1836 года князь Голицын уведомил графа Бенкендорфа о том, что 15 ноября Белинский при въезде в Москву прямо с заставы «был представлен» обер-полицмейстеру, но что «при тщательном осмотре коего в имуществе Белинского ничего сумнительного не оказалось»[188].

Буря, пронесшаяся над «Телескопом», застигла «неистового Виссариона» в пути. Благодаря помощи друзей он смог избежать каких-либо серьезных последствий и обрести некоторое спокойствие.

Впрочем, как считать. После закрытия журнала Белинский пребывал в очень подавленном состоянии духа. Практически он лишился средств существования. Конец 1836 — начало 1837 года прошли в непрерывных переживаниях. К неудавшемуся роману с Александрой Александровной Бакуниной добавилось возникшее напряжение в отношениях с ее братом и Станкевичем, которые, по выражению Белинского, «опошлились». Лишь новая дружба с Боткиным отчасти его поддерживала и утешала[189]. Поездка на воды на Кавказ в июне — сентябре 1837 года несколько поправила его здоровье, а возникшая симпатия к Каткову и последующая работа в «Московском наблюдателе» вывела из затянувшейся кризисной полосы[190].

Бакунина дело с «Телескопом» практически не затронуло. Между прочим, Бакунин доводился дальним родственником Строганову, поручившему Бакунину еще в самом начале 1836 года перевести учебник всеобщей истории Шмита, но за работу в течение всего года Мишель даже не думал приниматься. Разделив книгу на части, Бакунин передал их для перевода Каткову, Боткину, Клюшникову, Аксакову, сестрам, братьям, знакомым. Сам же преспокойно уехал на лето в Прямухино, где начал усиленно изучать Гегеля[191]. Один из многочисленных родственников Бакунина, двоюродный дядя С. Н. Муравьёв, после возвращения Мишеля из деревни поселил его у себя во флигеле на Басманной.

В продолжение всей истории осенью 1836 и зимой 1837 года Мишель продолжал штудировать труды Гегеля, читая их в подлиннике. Как складывались его отношения с Чаадаевым, бывшим соседом по флигелю дома Левашовой, судить трудно. До конца неясно, в какое именно время Бакунин проживал в доме с Чаадаевым: до его скандальной публикации или после. М. К. Лемке лишь отмечает факт соседства и то, что Бакунин немало был обязан своим развитием знаменитому соседу[192]. Н. М. Пирумова полагала, что речь в данном случае шла о 1836 годе[193].