Михаил Катков. Молодые годы

Противоречие это во многом мнимое. Так, Чаадаев полагал, что «вытянуть» народ в историю возможно именно через личность «в ее настоящем значении». Но мнение о «безграничной свободе как условии развития умов» он считал «страшным заблуждением». «Личность и свобода, — полагал он, — существуют лишь постольку, поскольку есть различия в умах, нравственных силах и познаниях»[207]. Главным творцом истории и культуры является человек. Да, исторический процесс таинственным образом движется Божественным провидением, но воплощается Провидение в свободных поступках людей. Недаром Чаадаев столь резко возражал против «суеверной идеи повседневного вмешательства Бога» в исторический процесс.

Трудно не согласиться с мнением, что «более чем полуторавековая история „Философического письма“ и других произведений Чаадаева доказали то, что „басманный философ“ — зеркало, в которое смотрится Россия на переломных этапах своей истории»[208]. Пётр Яковлевич Чаадаев «наше всё в философии», считает современный исследователь А. А. Ермичёв. Но это «всё» — и есть, по нашему мнению, отражение главной оси координат русского национального самосознания, разные грани которого и были представлены творчеством Пушкина и Чаадаева в их противостоянии, диалоге и единстве.

Пушкину давно и хорошо были известны взгляды и настроения Чаадаева. Во многом они были ему близки, в чем-то они расходились.

«Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал»[209], — писал Пушкин своему другу 19 октября 1836 года в письме, которое он так и не решился ему отправить. Строки эти со временем стали всем хорошо известны. Лишнее подтверждение того, что слова в России, даже не опубликованные, рано или поздно дойдут до адресата и до читателя.