Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)

Мария Игнатьева. Письмо с комментариями[18]

Когда я на 26-м году жизни уехала в Испанию, в Москве я оставила своих домашних – маму и бабушку. Бабушка умерла спустя два года, в 1993 году, и успела написать мне множество писем. Весной 2020 года, сидя в домашнем заточении в связи с коронавирусной пандемией, я взялась перечитать эти письма. Вот одно из них.

Мозжинка, 25 VIII-91

Сохраняю авторскую орфографию. Меня трогает это обозначение месяца римской цифрой, как, впрочем, трогает теперь и любой текст, написанный от руки. В Мозжинку мы с бабушкой ездили как к себе на дачу: половина дома в этом академическом поселке принадлежала одинокой бабушкиной подруге, дочке знаменитого биолога И. И. Шмальгаузена, другая половина – его сыну с женой и дочкой моих лет. Бабушка и ее подруга работали в одной лаборатории в НИИ эмбриологии. Вспоминая детство, я всегда с нежностью представляю себе и зимнюю, и летнюю Мозжинку и со смутным стеснением – московскую квартиру в пятиэтажке на юго-западе, в которой я жила с мамой. С девяти лет я ездила одна на автобусе в школу на другом конце Ленинского проспекта и обратно. Возвращаясь домой, я подогревала обед, любимым сочетанием вкусов был куриный бульон вприкуску с ротфронтовским соевым батончиком. В Москве, в бесконтрольном быту с матерью-одиночкой, я менялась и взрослела. На даче было вечное детство под неотступным присмотром бабушки, понуждавшей меня зимой чуть свет уходить в лес на лыжах, летом – купаться в речке. Бесконечно читать мы любили обе. Вечерами в столовой, где из часов выскакивала кукушка, домочадцы дулись в карты, болели за фигуристов и следили за перипетиями четырех танкистов и собаки.

Обеих вместе – маму и бабушку – я видела в основном на днях рождения, впрочем, помню их в нашей хрущевке: две головы в табачном дыму, склоненные над листами со столбцами цифр и именами заимодавцев, много лет они пытались расплатиться с денежными долгами. Эта картина повторялась довольно часто, пока однажды не наступил день отдачи последнего долга. Помню общее ликование в этот день.

От каждой из них мне досталось, говоря языком бабушкиной профессии, по хромосоме: от Галины Михайловны – тяга к ученому труду, от Веры Михайловны – любовь к поэзии, импровизации. Мама была авантюристом, хиппи, читательницей стихов, которые она во множестве помнила наизусть. Дитя эвакуационного голода и воин брежневской нищеты, мать до цыганщины в одежде и быту обожала блеск и экзотику. Однажды она пришла за мной в детский сад в зеленых широко расклешенных брюках, помню свое замешательство: она одна была такая среди взрослых.