Озябнуть в Зимбабве

- Юрка, а что это? - спросила я, взяв в руку незнакомый инструмент с крутящимся зазубренным колёсиком на конце.

- А-а, это? Алмаз, - небрежно отвечал хозяин, не отрываясь от экрана.

- Ты что! Алмаз - это камень драгоценный, - возразила я. - А тут какая-то резалка... Ой! Острая.

Я поранилась о зазубренное колёсико и сунула палец в рот, чтобы остановить кровь.

- Сама ты камень, - фыркнул Юрка. - Алмаз - это струмент такой. Стекло резать. У моего бати вообще много струмента.

Отец Юрки Глотких был рабочим - как все говорили, с золотыми руками. Конечно, выпивал, как все рабочие. Юркина мать Антонина Павловна трудилась воспитателем в детском саду (к ней в группу меня привели когда-то совсем мелкой). Она выгоняла пьяного мужа из дома с лаконичной формулировкой: «Где гулял, там и ночуй!» Старшего Глотких можно было найти спящим у родной калитки - тогда Юрка заботливо подсовывал ему под голову подушку и укрывал ватником -либо на пляже, в своём ялике, покачивающемся у берега, с торчащими из-за бортика ногами в грязных ботах. Юрка, кстати, и туда притаскивал подушку и брезентовую накидку.

Юрка жалел отца, которого перерос уже на целую голову. Глотких, просидевший по два года в каждом классе, начиная с шестого, слыл самым великовозрастным восьмиклассником не только в нашей школе, но и во всём районе. Но надо было видеть, как он боялся своей матери, ни разу в своей жизни не произнёсшей бранного слова, как поспешно сжевывал предательский окурок, когда она - руки в боки - появлялась у ялов, чтобы застукать его за курением.

- Погодь, фильм кончится, я тебе покажу, чё за алмаз, - сказал Юрка. - А покамест положь и сядь.

- Правда, Танька, заколебала ходить тут и греметь, - поддержал Генка.

Послушавшись, я села на деревянный стул с резной спинкой. Он был жёсткий и неудобный, однако на кровать, украшенную высокой горкой подушек, покрытых кружевной накидкой, Глотких садиться запретил.

Долго не усидела: «струмент» Юркиного отца магнитом притягивал. Тихонько встав, я подошла опять к шифоньеру и взяла в руку алмаз. Поискала взглядом подходящее, стеклянное, отдёрнула тюль и, не найдя ничего лучше, полоснула зубчатым колёсиком по оконному стеклу.

В ту же секунду, прямо на моих глазах, вид за окном словно накрылся мелкой, тонко прорисованной паутиной. Несколько мгновений я, приоткрыв рот, смотрела сквозь эту паутину на бегающих по двору кур, блаженно катающегося по траве щенка и несущегося вдоль забора пацана на мопеде. А затем стекло почти беззвучно ухнуло вниз, разбрызгиваясь, как выплеснутая из ковшика вода, и мелкой крошкой бисерно рассыпалось по подоконнику. Всего три приглушенных звука: взз! - чиркнуло колесико, уух ! - стремительно ушло вниз стекло, как моё сердце в пятки, дддзынь! - дробно просыпался стеклянный град. И всё. Дыра. Лишь укоризненно торчали снизу два кривых зазубренных кинжала, воинственно выделяясь на фоне рассохшейся рамы. В комнату тут же ворвался весёлый ветерок.