Озябнуть в Зимбабве

- Сама мелюзга, - выпалила я и крепче прижала к себе медвежонка.

Вторая и третья девочки расхохотались, а первая продолжала в той же тональности:

- Видала я в бане, как тебя мама купает в детской ванночке! Мелюзга!

Действительно, у нас дома был большой пластмассовый таз в форме детской ванночки. Когда мы шли в баню, мама тащила этот тазик. И всякий раз, наполнив его горячей водой, взбивала в тазике пену. У нас были ленинградские шампуни: пенистые, душистые - а большинство посельчан мылись хозяйственным мылом.

В бане мы встречали тётю Валю с Генкой. Это было в порядке вещей: женщины, не имевшие мужей и родственников-мужчин, брали маленьких сыновей в баню с собой. Не навяжешь же своего ребёнка на помывку чужому дяде. Девочку можно было отправить в баню с малознакомой тёткой, а мальчика с посторонним мужчиной - нет.

И Генка преспокойно шествовал через зал со своим писюном и с шайкой в руках, занимал очередь у крана с горячей водой, наполнял и оттаскивал тазик матери, потом возвращался и снова набирал воду - уже для себя. На меня он смотрел без особого интереса, правда, завистливыми глазами: ведь у него не было чудесной ванночки, а у меня была.

Я принимала как должное зависть других ребят и с наслаждением плескалась, разбрызгивая пенную воду, а другие дети угрюмо сопели, наполняя свои жестяные шайки. Все обслуживали себя сами. Восьмилетних детей в нашем посёлке не купали мамы, это было не принято. А меня мама купала.

Но мне впервые стало за это стыдно.

Девчонкой, обозвавшей меня, была Шаволдина из 3 «Б». Ещё в первом классе она начала меня терроризировать. Однажды подошла на перемене и нагло спросила: «Эй, длинная, у тебя папка в Ленинград ездит?» - «Да, ездит, а тебе какое дело?» Шаволдина глянула так, что мне сделалось не по себе. «Когда поедет в следующий раз, накажи, чтобы привёз тебе фломастеры, - велела она. - Отдашь их мне. Да смотри, чтобы был фиолетовый! А не то...» - «А то что? Ну?» -спросила я с вызовом, но голос подвёл, сорвался - и я почти пискнула. «Раздеру тебе жопу на немецкий крест», - жёстко отвечала Шаволдина. Я вспотела, сердце заколотилось так, что трудно стало дышать. Дикая угроза подействовала эффективнее, чем просто «набью морду». Едва Шаволдина отвалила, ко мне подскочила Лариска: «Зачем ты с этой свиньёй разговариваешь? Она же колышница! От неё хлевом пахнет!» - «Да так... Спросила, нет ли у меня фломастеров лишних», - промямлила я и отвернулась. Содержание разговора с Шаволдиной я постыдилась передать Лариске. Ещё стыдней было вспоминать, как я потом долго вымогала у папы новые фломастеры.