Наш знакомый герой

С наивностью новичка Гусаров высказал свое возмущение рецензенту в присутствии редактора.

Редактор, свой парень, впервые повысил голос:

— Кто ты такой, чтоб спорить с нашим уважаемым, старейшим членом…

По уходе же рецензента редактор примирительно сказал:

— Брось, старик, этого дурака никто не берет в расчет.

— Но ты же не сказал ему этого, — удивился Гусаров. — И унизил меня при нем.

— Да что ты, укушенный, что ли? Пускай себе думает, что научил тебя жить и писать.

Понять этого Гусаров не мог. Он почувствовал только, что голова гудит от гнева. И впадал он в этот гнев легко и радостно, прекрасно сознавая, что за эти светлые, бесшабашные, свободные минуты придется расплачиваться. Но такими мгновениями и жив человек.

— Вот что, гони рукопись назад, — весело сказал Гусаров. — И не нужно мне твое издательство, пока ты сидишь на этом месте.

Потому его первая книга опоздала с выходом на три года. В другом издательстве надо было все начинать сначала. Но этот странный, нелепый поступок оказался, как выяснилось, не таким уж роковым. Через пчелку-труженицу Золотова эта история проникла в более широкий литературный мир. Золотов, правда, рассказал эту историю, дабы осудить зазнайство и наглость выскочки, но слова его часто производили на других действие, обратное его ожиданиям. И на людей достойных поступок Гусарова произвел хорошее впечатление. По крайней мере, ему позвонил Семенов и предложил свои услуги в качестве рецензента, потому что несколько рассказов Гусарова он уже напечатал. Конечно же, делая свой широкий отчаянный жест, Гусаров на все это не рассчитывал, более того, нормальный поступок в быту как бы обязывал его представить рукопись не мальчика, но мужа. Разбежится к тебе хороший писатель с помощью, а ты ему — гнусный «самотек»? Раз назначил сам себе высокую цену — делать нечего, соответствуй. На молодость, как Женьке, не спишут. Как все было спутано — Судьба, Литература… И как важны были те, первые годы сознательного творчества. Все было важно, каждый незаурядный человек, сам не зная о том, учил Гусарова чему-то, чего он не умел, не знал, не мог. И заурядные люди учили тоже…

Пивной Старик учил правде и точности: в своем «Житии» он давал скрупулезный отчет о своей неприглядной пивной жизни. Честно писал, отчего недоливал, и сколько имел сверх выручки, и с кем делился, а что оставалось самому. Пивной Старик был так прост, даже примитивен, что, как дикарь, не имел представления об абстракции, именуемой ложью.

Где вы, простота и наивность?

Золотов умел работать. Просто физически — сидеть и писать, печатать, не разгибаясь, по двадцать — тридцать страниц в день, и это — не чепуха. Такие, как Золотов, унавоживают литературную ниву. Они говорят банальности, ну так борись с банальностью в себе, лови себя на золотовщине.

Суздальский умел ценить и понимать других. Он, как и Сурков, вроде бы ничего толком и не писал. Так, поначалу только. Что-то возвышенно-красивое, символическое, романтическое. Скорей всего, догадался, что товарищи от его виршей не в восторге, иначе почему перестал? Был он достаточно тонок, чтоб понять свою несостоятельность. Но других по-прежнему ценил, ценил эти часы с товарищами. Иногда он понимал других больше, чем те сами себя понимали.