Вампиры не стареют: сказки со свежим привкусом [сборник litres]

– Да, я профи. Меня ведь порекомендовала Имоджен, верно?

– Ага?

– Тогда заметано, птичка.

Я издаю нервный смешок.

– Располагайтесь, а я пойду проверю, есть ли у нас лед.

Разблокировав телефон, я отправляю несколько сообщений. Мне пришлось пригласить Мириам, мою подругу по школе, потому что ее папа – владелец этого клуба. Но она лечится от ангины, которую подхватила от Энди Джексона Третьего. Было крайне сложно объяснить Мириам, для кого устраивается эта вечеринка-сюрприз на день рождения. Она заявила: «Вампиры – это же такой 2005». У меня есть очень подробный памятный альбом о времени, когда мы ходили на полуночную премьеру «Сумерки: Рассвет – часть вторая» в пятом классе, который свидетельствует, что когда-то она думала иначе. Я желаю ей выздоровления, а потом открываю сообщение от ее отца. Я заверяю мистера Гринспена, что всё под контролем и взрослые охранник и бармен уже приехали (это не так). Но еще рано. Мистер Гринспен владеет четырьмя ночными клубами и барами в Нижнем Ист-Сайде. «Корни и Руины» – наименее популярный из них, и, наверно, именно поэтому он разрешил мне занять бар в подвале, который еще до конца не отделан и в котором стоит этот нью-йоркский запах цемента, плесени и чуток мочи. Но благодаря черной бархатной ткани, прибитой скобами к стенам, он кажется вампирским укрытием, которое я хотела сделать для Бриттани.

Я разрываю пакет с пластиковыми вампирскими зубами и высыпаю их на барную стойку. Диджей приглушает свет, и они поблескивают в темноте. Приезжает бармен – хмурый парень, похожий на Оскара Исаака, если бы Оскар Исаак нырнул в тот же чан с чем-то радиоактивным, который сделал волосы Джокера зелеными.

– Ты тут босс, нинья[40]?

– Только мой папа зовет меня нинья, – отвечаю я, и он смеется. – Я – Тео.

Он пожимает мне руку. Мой папа всегда учил меня смотреть другим людям в глаза и никогда не отводить взгляд первой. Жаль, это не работало в школе с учителями, которые словно смотрели сквозь меня. И опять же, мой папа – из поколения иммигрантов, считающих, что всё справедливо, если ты просто работаешь достаточно усердно, чтобы умереть за это, даже если тебя недооценивают и мало платят. А я? У меня есть мечты. Большие. И крепкое рукопожатие мне не повредит, я полагаю.

– Слушай, охранник нас продинамил, – говорит Джокер-латинос, почесывая татуировку на левом бицепсе. – Мне позвонить мистеру Гринспену?

– По правде говоря… – Я поднимаю телефон. Папа также учил меня никогда не лгать. Не красть. Не грешить. Я потерпела фиаско в своем катехизисе не без причины. Но есть вещи, которым мой папа-эквадорец не может меня научить. Не в этом городе, не в моей школе и определенно не в этом баре. – Я только что переписывалась с мистером Гринспеном, и он сказал, что всё в порядке.

Уладив этот вопрос, я концентрирую свое внимание на завершающих штрихах. С потолка ненадежно свисает ржавая люстра-канделябр. Она выглядит как источник угрозы, нечто из дома с привидениями. Вооружившись стремянкой, вставляю в каждый подсвечник свечки на батарейках. Закончив, отодвигаюсь назад. Потолок издает странный стонущий звук, и я за секунду задерживаю дыхание в ожидании, что он обрушится. Но всё хорошо. Диджей включает музыку – что-то с тяжелыми басами и низким звучанием гитары.