Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Но происходило и необъяснимое с точки зрения объективной логики развития этого нового государства: включив в работу старых и произведя большое количество новых специалистов, ученых, изобретателей, просто культурных людей – эта власть стала их преследовать и изводить по трудно постигаемым причинам. К тому же жернова репрессий касались не только социально «чуждых» элементов, выходцев из других классов, но подобно античным бессердечным паркам они вымолачивали немалое количество как бы «своих», преданных делу социализма людей.

Возможная идея о «молодой крови», которая заполняет собой уходящую «старую кровь», не работает, так как нам известно о значительном количестве совсем юных, молодых людей, комсомольцев, которые также были уничтожены в сталинских лагерях.

Применительно ко всей ситуации реального разворачивания новой России можно вспомнить крылатое латинское выражение – Pompa mortis magis terret quam mors ipsa (больше самой смерти устрашает то, что ее сопровождает). Это, вероятно, касается смерти каждого большого органического явления в культуре и истории, общественной жизни. Признаки распадения, отпадания живых частей от мертвых, судороги, конвульсии культуры и иных форм социума, длящиеся немалый срок, устрашают на самом деле больше, чем сам факт исчезновения конкретного явления из перечня актуальных для жизни. И главное – они проявляют себя уже на самых первых стадиях развития организма (государства), но они мало заметны, кажутся несущественными и перекрываются восторженными и пафосными идеальными представлениями о глобальности совершаемого, говоримого нового слова в мировой истории.

Эта скрытая пафосность странным образом проявляет себя в культуре, и мы обнаруживаем особый тип построения, создания текстов авторами, казалось бы, безумно далекими от утверждаемой «пролетарской» идеологии. Русская литература не избежала таких примеров – Маяковский, Пастернак, Ахматова, Мандельштам, Леонов, Платонов, наконец, даже Шолохов и многие другие – в итоге не избежали соблазна своего участия в редчайшей возможности создания абсолютно нового в мировой культуре. Это ощущение требуемой (революционной) новизны как слома прежней мировой культурной традиции не могло не затронуть громадный пласт творческих людей. В конце концов, явления русского авангарда, конструктивизма, кинематографа, архитектурных сооружений – в ранние года советской власти были глобальными с точки зрения воздействия на мировой художественный процесс. Глупо отрицать, что импульс новизны и появления нового читателя (большого, как грезил Пастернак), зрителя, созерцателя новой красоты увлек значительное число русских гениев первых лет послереволюционной эпохи.