Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Обретенное право голоса и суждения о жизни имели по существу все признаки сформировавшегося нового типа гуманизма. Мы не имеем в виду тот самый ложно обозначенный пролетарский гуманизм, какой предполагал беспощадность по отношению к представителям прежнего господствующего класса и защиту интересов большинства народа. (Здесь же заметим, что одна из онтологических проблем нового советского общества на территории исторической России и заключалась в том, что класс пролетариата, который, так или иначе, но сформировался к середине 30-х годов, не приобрел никаких фактических прав и никоим образом не влиял на развитие социума, на исторические и политические процессы в нем. СССР был управляем определенного рода элитой, недостаточная культурная и интеллектуальная база которой, законы и порядки смены поколений в ней, фактически привели весь этот реальный класс, управляющий Россией, к вырождению – абсолютному, почти по африканскому образцу, что стало главной причиной разрушения СССР).

Но был еще тот гуманизм, который позволял выходцу из деревни, рабочему пареньку получить достойное образование (не будем забывать, что почти два десятилетия в советских вузах, несмотря на постоянные чистки и репрессии, основу преподавательских кадров составляли блестящие специалисты, подготовленные еще в царской России) и преобразовывать действительность.

Приобретенный русским народом дух исторического творчества, невзирая на сопутствующие жесточайшие процессы репрессивного рода, позволил вырваться наружу пассионарной энергии невиданного масштаба. Именно эти историческая субъектность и ярко выраженная пассионарность, переходящая в личную жертвенность, позволили СССР (России) победить в Отечественной войне (второй мировой), хотя, казалось, шансов у нее было не очень много.

У Мих.Лифшица есть на сей счет любопытное рассуждение: «Мне и сейчас иногда приходит в голову, что «смирение» перед реальной историей необходимо… Но есть и другое смирение, родственное религии. Чем больше участие в историческом процессе слепого порыва, тем чаще смиряется человек перед темным, иррациональным ходом своей собственной истории, тем чаще телега жизни катит по живым телам и тем шире нужно раздвинуть ножки циркуля, чтобы увидеть в самой широкой абстракции общий смысл совершающихся событий» [4, 251-252].

Мыслитель не раз и не два ссылается на некую «иррациональность», с которой происходили трагические события в советской истории, связанные с массовыми репрессиями, и объясняет, чуть ли не метафизически, их первопричину (что иной раз приходило в голову и автору настоящей книги). Но если обратить внимание только на два имени в истории советской литературы – Платонова и Шолохова, то становится очевидным, что никакой абсолютной пассивности, безгласного терпения, мы не обнаруживаем. Оба гения русской литературы показывают, как сложно, неоднозначно шел процесс и становления рефлексии в сознании «безмолвного» до этого большинства народа в России, и какие особые формы оценки действительности вырастали из этих рефлексий.