Анастас Иванович Микоян: человек и политик

Итак, на заседании венгерского политбюро 13 июля, опытный политик А. И. Микоян, приглашенный туда в качестве гостя, сразу понял, что при отсутствии третьей сильной кандидатуры выбор в поисках будущего партийного лидера придется делать между Гере и Кадаром (пока еще не восстановленным в составе ЦР и тем более политбюро). Первый из них по сути представлял охранительно-сталинистское крыло и в качестве фактического руководителя экономической политики партии нес огромную ответственность за провалы начала 1950-х годов в экономике. Второй был сторонником умеренных реформ. Между тем, предлагая Кадара, Герё совершал несомненно только тактический ход, призванный замаскировать его стремление самому вознестись на вершину партийного Олимпа. Это заметил и опытный Микоян, доносивший 16 июля в Москву, что Герё «видимо, в душе… все время стоял за свою кандидатуру, с тем, однако, чтобы это не шло вразрез с нашим желанием»[292]. Выдвигая в присутствии Микояна кандидатуру Кадара (по сути единственного своего конкурента), Герё, вероятно, исходил из того, что она не будет поддержана Москвой, психологически не готовой к тому, чтобы поставить во главе «братской» партии и союзного государства человека, прошедшего через репрессии коммунистического режима — на нем продолжало лежать клеймо недоверия и не столько из-за прежних мифических «проступков», послуживших основанием для ареста [293], сколько потому, что в нем видели человека, которого личная обида может подтолкнуть к каким-либо непредсказуемым шагам. Должны были пройти еще долгие, полные драматических событий месяцы, пока В. Гомулка и тот же Я. Кадар не завоевали делом доверие Кремля. А летом 1956 г. Микояну и его коллегам по Президиуму ЦК КПСС приходилось преодолевать известный психологический барьер, соглашаясь даже на избрание Кадара в Политбюро.

14 июля высокопоставленный советский посланец имел длительную беседу с Кадаром, который был весьма откровенен: «актив партии не доверяет Ракоши, а также и Гере. Все считают, что реабилитация арестованных, прекращение режима террора в партии — все это произведено под давлением, под нажимом как со стороны Москвы, так и с низов. Все боятся, что если обстановка несколько изменится, в частности, международная обстановка, Ракоши и Гере снова приступят к новым арестам, репрессиям и восстановят свой режим произвола. После 1953 г. они имели полную возможность исправиться, однако они это делали нехотя, зигзагами, каждый раз под нажимом»[294]. Как бы то ни было, беседа с Кадаром убедила Микояна, что тот вполне довольствуется своим избранием в политбюро и не будет претендовать на большее, зная, что «ракошисты» едва ли это допустят. «Впечатление о Кадаре положительное. Видно, что он прямой, открытый и правдивый человек, имеет свое мнение по всем вопросам, в курсе всей политики», — докладывал Микоян в тот же день в Москву, обосновывая свое согласие на избрание Кадара в состав Политбюро[295].