Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма

Она сказала: «Я не поздно вернусь, Хорхе».

Игорь Николаевич тоже отсутствовал. Он принимал экзамены в своем техникуме. Он стал очень важный. Пританцовывать почти перестал, потирать ручки тоже и даже — кашлять по ночам. Он мечтал о том, как на будущий год они всей семьей поедут в Одессу купаться в море.

Итак, оба Гоши остались во дворе. Они вытащили из дровяного сарая свой собственный самолет, оклеенный красной бумагой, уже почти готовый, но снова, в который раз, требующий коренной реконструкции. Техника двигалась семимильными шагами, за ней трудно было угнаться. Нужно было все переклеивать заново. Это доставляло мальчикам такое же удовольствие, как Наташе переделывать в честь некоего лейтенанта авиации все одну и ту же белую шляпу, да так, что и лейтенант и Хорхе каждый раз принимали ее за новую.

Было около одиннадцати, когда мальчики расстались, чтобы встретиться завтра, в воскресенье.

— Завтра закончим, — решил Усенко, — и назовем его «Михайло Гонзоля», хочешь?

— Добре! — улыбнулся Хорхе. — Только ведь это не военная машина. Это такая, которая полетит на Марс и на Луну.

— Добре, добре! — сказал Усенко.

Все было добрым в этот вечер. Снова, как год назад, было много звезд в небе и много кузнечиков в траве, зацветал жасмин, отцветала акация, до цветения лип оставался месяц: хлеба в этом году на украинских просторах поднимались невиданные, и заводы дымили и светились на Подоле, и Днепр спокойно и широко проплывал мимо песчаных берегов, где уже зажигались первые пионерские костры.

Хорхе в эту ночь заснул, едва коснувшись головой подушки, Игорь Николаевич сказал, засыпая: «Отлично!», то ли выражая этим словом свое настроение, то ли мысленно ставя оценку в «зачетку» очередному своему ученику.

Наташа помечтала в темноте: «Как странно мы устроены! Ведь казалось, что никогда я не смогу еще раз полюбить…» И уснула.

А под утро Хорхе снова увидел себя во сне на поле рядом с бабкой Алехандрой.

Сначала самолет появился в небе прозрачнокрылым, но он темнел на глазах, он становился черным, а рокот его — угрожающим. И во сне Хорхе снова испытывал давно забытое чувство страха, но он догадывался, что это сон, и пытался не бояться. Но шум нарастал, желтая пыль вздымалась в пустынном поле, и Хорхе принялся бежать. Он бежал медленно, тяжко, мучительно, зная, что с неба сейчас что-то свалится, не арбуз, нет, на этот раз что-то другое, что-то страшное, но что? Он никак не мог припомнить. Он не мог припомнить, и пытался проснуться, и тоже не мог, хотя первый взрыв был достаточно силен, содрогнулась сама земля.

А когда Хорхе открыл наконец глаза, то кошмар все еще продолжался, сквозь дыру в потолке виднелось предрассветное небо, дядя Игорь лежал неподвижно на своей кушетке, усыпанный кирпичом и штукатуркой, как некогда сам Хорхе — стеклом; рука его повисла над полом и качалась, как маятник; мать в длинной рубашке стояла рядом, с широко раскрытым ртом, но крика ее не было слышно, потому что выла сирена.