Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
А потом опять грохнуло.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Рубэн Мартиросян жил с матерью и кучей братьев и сестер. Они всегда молча, на цыпочках проходили мимо «мастерской» старшего.
«Мастерская» эта находилась в глубине двора, — попросту сарай, с которого Рубэн самолично содрал кровлю. Когда шел дождь, Рубэн, поднявшись на стремянку, накидывал на стропила куски толя и рубероида. В остальное же время крышей служили ветви древней смоковницы; сквозь широкие зубчатые листья, пронизанные солнцем, лился в «мастерскую» мягкий зеленый свет.
Там, в мастерской, и трудился художник Рубэн — низкорослый, плечистый крепыш с сильными руками.
Он умел увидеть на выжженных холмах Севана сложную гамму красок и теней, а в глубоких, сумрачных водах озера свечение звезд и песчинок.
Снега Арарата в различную пору утра, дня, сумерек то пламенели, то кутались в сизый туман, то алмазно вспыхивали радужными огнями.
На виноградниках по склонам гор Рубэну чудилась лиловая земля, как бы пропитанная соком тяжелых гроздей, а в дымке цветения фруктовых садов он видел трепет голубиных крыл.
Он изображал свой родной Ереван, полный контрастов: низкие домики, пепельные, как армянская земля, с вымпелами красного перца на плоских кровлях, лепились к пышным строениям из розового туфа. Водометы на знойных площадях, разделенных по диагонали солнцем и тенью, улетали прямо в кавказское небо, удивлявшее своей страстной, почти жестокой синевой.
Иной раз воображение уводило Рубэна далеко за пределы родной страны и даже планеты. На его холстах появлялись красно-желтые, как осень, вигвамы, заросли пальм, пески африканских пустынь, а то и лунные пейзажи мертвых вулканов, похожие, однако, на дикие в своей первозданности севанские берега.
— Ты фантазер, Рубэн, и легкомысленный человек. — вздыхал его приятель, художник Тер-Геворкян.
Он приезжал к Рубэну на своей черной «эмке» и хлопал дверцей с такой силой, что куры и индюшата мамаши Мартиросян разлетались во все стороны.
— Ты не обижайся, — говорил Тер-Геворкян, — я тебе добра желаю. Возьмись за ум.
Пока что фантазия Рубэна порождала какие-то тысячеликие карнавалы и празднества, разноплеменные и шумные, как сама Земля.
Праздник будет в Москве летом, причем в какой-то иной Москве, непохожей на нынешнюю, — просторной, зеленой и многоэтажной.
Это будет не просто карнавал, а встреча молодых людей всех стран под единым флагом труда, счастья и мира.
Рубэн нарисовал кучу вариантов такого флага, а может, то была девичья косынка или шарф для юного парня. Особенно один ему полюбился: на голубом фоне теснились знамена всех стран и в центре этой пестрой, веселой сумятицы — флаг СССР.
…Когда начались испанские события, Рубэн тотчас же забыл про карнавалы.
Как-то раз, услышав, как хлопнула дверца машины и закудахтали куры, Рубэн выскочил на крыльцо «мастерской» в одних трусах, — зной стоял лютый.
— Степан! — закричал Рубэн. — Иди скорей! Я рисую Испанию!
Рисунков набралось уже немало: бойцы Народной армии в наступлении, штурм крепости, баррикады, конница под алым флагом, потом целый полк тореадоров с красными полотнищами и быки с венками из красных роз на шее, потом бойцы Интернациональной бригады в национальных костюмах своих стран.
— Да ведь это опять маскарад какой-то… — проворчал Тер-Геворкян.
Но когда Рубэн показал ему портрет девушки с окровавленной повязкой на лбу, с блестящими серьгами в розовых маленьких ушах, с черной кружевной шалью на плечах, с глазами, полными скорби и ненависти, и в то же время надежды — большой и твердой — вопреки всему, — Тер-Геворкян задумался.
— А знаешь, это хорошо, — сказал он наконец. — Испания, израненная, но полная надежды. В этом что-то есть. Ты с своей сестры писал, с Гохар? Здо́рово. Фрагмент?
— Конечно! — Рубэн обрадовался и похвале, и тому, что Степан разгадал его замысел. — Фрагмент, конечно. Я, кажется, задумал большую вещь, настоящую. «До встречи, Мадрид!» Что бы там ни было, а она вернется в свой город. Она вернется! — воскликнул Рубэн. — Может быть, не очень скоро, но встреча состоится!
— А это — тоже испанка?
— О нет.
Рубэн слегка смутился, — карандашный набросок попал в папку случайно. Женщина была стройна по-девичьи, но в светлых, прозрачных ее глазах угадывался человек, познавший не одно только счастье, а в повороте маленькой гордой головы на хрупкой шее, в полуулыбке умных губ было что-то решительное и чуть настороженное.