Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Маленький Игорь Николаевич в своем люстриновом фраке и в желтоватой манишке стоял, почтительно сложив руки, и повторял: «Разрешите им поселиться со мной, мсье Они из Испании».
— Ну и что? — тупо переспрашивал Брюель.
Здесь, в центре сытого провинциального городка, расположенного почти у самой бельгийской границы, все, как сговорившись, делали вид, что даже не знают толком о том, что творится по ту сторону далеких Пиренеев. Зачем портить себе кровь и пищеварение?
Другое дело окраины, прокопченные сталелитейные и машиностроительные заводы. Там с тревогой и надеждой читали газеты, слушали радио — мадридское и московское. Но Хорхе Гонсалес так ни разу туда и не попал.
Едва они обосновались с матерью в каморке с крутым потолком, Хорхе пошел бродить по дворам — колодцам с гнилыми водостоками, с высокими пожарными лестницами и мусорными кучами, о существовании которых и не подозревали посетители кафе и мюзик-холлов. Хорхе хотелось познакомиться с мальчишками.
Он воспрянул духом во Франции. Хорошо вечером лечь в постель, сознавая, что грохот — это просто трамвай, поворачивающий за угол, а алый отсвет на стекле оконца — просто неоновая реклама кинотеатра. Небо здесь на севере часто заволакивали тучи, и это тоже нравилось Хорхе. Мало ли что…
Он быстро нашел мальчишек. Они играли в войну во дворе мюзик-холла. Старые, сваленные в кучу декорации — фанерные пальмы, дырявые барабаны, картонные башни и рапиры — все годилось!
Хорхе садился на перекладину пожарной лестницы и наблюдал. Он еще знал слишком мало французских слов, чтоб ввязываться в игру, однако скоро он научился понимать и кое-как изъясняться.
Ему очень хотелось играть, и он вообразил, что его военный опыт сможет тут пригодиться. Как он ошибся!
Он принимался было рассказывать, отчаянно коверкая слова, как самолично рыл окопы и строил баррикады; его поднимали на смех за произношение и ошибки и ругали за то, что он маленький и к тому же хвастун и врун. Его не принимали в игру.
Он стал уходить в городской парк и бродить там среди незнакомых северных деревьев.
Как-то раз Хорхе увидел, как толстый мальчик в мохнатой курточке разъезжает вокруг бассейна в красном автомобильчике (совсем как настоящий!), бойко нажимая ногами на педали.
Хорхе стоял и любовался.
Вдруг толстый притормозил, вылез из автомобильчика, крикнул Хорхе: «А ну, постереги, чернявый!» — и побежал в кусты.
Едва толстый исчез, Хорхе залез в автомобильчик и поехал вокруг бассейна.
Минуты через три появился толстый, застегивая на ходу штаны. Он заорал:
— Вылезай сейчас же, дурак!
— Я не испорчу, я немножко… можно? — попросил Хорхе, продолжая кружить вокруг бассейна.
— Так ты иностранец! — закричал толстый и побежал вслед за Хорхе. Хорхе еще поднажал на педали.
— Остановись, остановись! — кричал толстый и поднял было камень, но побоялся угодить в свой автомобиль.
— Я сейчас, минута… минута… — повторял Хорхе и все кружил.
— Остановись, испанская скотина! — заорал толстый. — Я теперь знаю, кто ты! Ты — Жорж, тебя из милости поселили, а дядька твой лакеем служит у моего отца, а я — Брюель!
Хорхе сразу затормозил, — он теперь знал, с кем имеет дело. Но ему стало до слез обидно, и он сказал:
— Фашист.
— А ты — коммунист, ворюга! И все вы, паршивые иностранцы, спасаете у нас свою шкуру.
Брюель был года на три старше Хорхе, но Хорхе развернулся и дал ему по роже.
И побежал.
Брюель бежал сзади и кричал:
— Коммунист! Бандит! Мало вас перебили в Испании!
Но он был такой толстый, что быстро бегать не мог.
Хорхе приостановился на миг, крикнул:
— Гитлер! Франко!
— Ну и что?! — возмутился Брюель. — Идиот!
Вскоре он отстал.
Полил мелкий серый дождик.
Хорхе шагал по мокрой улице, засунув руки в дырявые карманы. «Зачем мы сюда приехали? — думал он. — Грязное небо, скверные люди».
Ему шел уже восьмой год.
Он стал мучительно тосковать по голубизне испанского неба, успев забыть о том, какое смертельное коварство оно в себе таило.
Здесь шли дожди — нудные, долгие, ледяные.
Вот Хорхе Гонсалес стоит у окошка и смотрит на мокрые крыши, дымящие трубы и на то, как дождевые капли проносятся мимо световой рекламы кинотеатра, становясь красными, и тонут в бездне глубокой улицы.
Мать сидит на железной койке, поджав ноги, кутаясь в старую черную шаль с длинной бахромой; когда-то бабка Алехандра носила эту шаль.
Дядя Ихо́р — маленький, левое плечо у него чуть повыше правого — шагает по комнате, подслеповато щурясь на сестру и племянника.