Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников

— В детстве я в основном проводила время с бабушкой, — рассказывает Анна Зализняк. — Все лето я жила с бабушкой на даче, несколько раз ездила даже с ней в Прибалтику, когда была маленькая совсем, на Рижское взморье. Родители потом — там как раз тогда Успенские были — тоже приезжали, но как-то эпизодически, ненадолго. А уже года с 1969 или с 1970, в общем, с моих десяти или с одиннадцати лет, мы каждый год недели на три ездили в Ниду — уже с родителями, втроем. Вот там папа меня воспитывал. Я помню, как он меня заставил спрашивать, который час, потому что я была очень стеснительная в детстве и мне было очень трудно заговорить с посторонним человеком незнакомым. И папа сказал, чтобы я у десяти человек спросила, который час. Это было ужасно!

Помню, папа мне рассказал про то, как некоторые французские слова произошли из латыни. Тоже лет десять мне было. Как из слова “capra” получилось французское слово “chèvre”, а из “caput” — “chef”. Это на меня произвело магическое впечатление — как преобразуются слова. Там был список из десяти примерно слов, остальные я сейчас уже не помню.

Но в детстве я с папой не дружила — это началось, только когда я уже большая стала. В университете только. Родители были строгие, и в детстве моя задача была — все сомнительное скрыть, чтобы мама ничего не узнала и папа ничего не узнал.

Была очень страшная история, когда мы ездили на майские праздники с Успенскими в Коктебель. Это был, видимо, 1968 год. Тогда нужно было пропустить школу несколько дней. И мама договорилась с учительницей, что я несколько дней пропущу между первыми и вторыми майскими праздниками. А когда я пришла после Коктебеля вся такая загорелая, нашей учительницы не было, была другая. И вот, я помню, она вызывает меня с места перед всем классом: «Зализняк, где ты была?» Я от ужаса почему-то сказала: «Я болела!» Учительница мне не поверила и устроила какую-то экзекуцию. А дома я ничего этого не рассказала. Я не помню никаких деталей, помню только ощущение абсолютного черного мрака, когда потом как-то обнаружилось мое вранье и мама и папа в равной степени со мной не разговаривали. Не разговаривали, чтобы дать мне понять, что я совершила страшное преступление. Долго. Я это запомнила. Это было в третьем классе. Что нельзя врать — это был такой момент воспитания очень жесткий.