Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников

И, кстати, это было время все-таки довольно светлое, как ни странно: конец пятидесятых — начало шестидесятых годов, когда верилось в то, что бывают такие вещи необыкновенные, интересные, научные и люди такие бывают, как Зализняк, — вот приходят, и все пишут, и рассказывают, и смеются, и шутят, и все такое.

Еще не было ОСиПЛа [43] никакого, мы все ходили с разных отделений, даже больше с русского отделения.

Он же не уставал, он же наращивал свою какую-то энергию преподавательскую и научную: кончается что-то одно, например, Веды — начинал древнеперсидский. Потом древнеперсидский, наверное, год — потом начинал древнееврейский. Это вообще было такой экзотикой! А он просто открывал «Ветхий Завет», и мы читали: «Сначала было слово…» Это позже уже он от этого отказался — именно от древнееврейского, — а все остальное читал.

— А почему отказался, неизвестно?

— Нет, он объяснял сам. Он сказал, что перестал именно потому, что сейчас много специалистов по этому языку, есть и учебники, и какие-то центры, и какие-то там школы, и сейчас просто уже в нем как бы не было потребности. А тогда вот ничего не было — и это было.

— Вы свои занятия в университете как предпочитаете называть, — спрашивает В. А. Успенский Зализняка, — лекции или семинары?

ААЗ: Этого я не знаю. Каждый раз, когда меня спрашивают, я затрудняюсь. Лекции — это, конечно, не лекции, потому что на лекции человек должен говорить по возможности близко к 100% времени. Я люблю их называть «занятия». Если уж очень меня припирают к стенке, то я говорю «семинары». Но записываю я их как спецкурсы: если это назвать семинаром, то это не идет в зачет.

У меня бывают среди них лекции. Даже обычно так и бывает, что первые два занятия в год — это лекции. Потому что я излагаю начальный курс. Стараюсь, чтоб это не заходило за пределы двух лекций. Ну, может быть, трех. А дальше они должны сами говорить.

Я давно обнаружил, что можно деванагари изучать в течение семестра, в течение 14 занятий; а можно задать на дом, чтобы выучили к вечеру. Результат лучше во втором случае. Про арабский то же самое. Это я уже испытал на нескольких поколениях. Им самим нравится, что это получилось. Ну, бывает: по-видимому, есть некоторые люди, которым это трудно. Но это немного: один на десять. Остальные такой проблемы не имеют.

ВАУ: И что вы хотите от тех, кто посещает ваши занятия?

ААЗ: Ну я — наверно, немножко утрированно — им внушаю такие примитивные идеи, что мне совершенно не требуется, чтобы они что-то запомнили из того, что я им рассказал. Потому что, когда каждый раз они начинают тупо на меня смотреть, потому что они чего-то не помнят, меня это сердит, и я начинаю говорить: «Возьмите, раскройте — вы ж записывали это где-то? На моих глазах это найдите!» Задача состоит в том, чтобы вы умели найти ответ. А чтоб он нашелся в памяти, это совершенно не требуется. Я одержим этой идеей. Кому-то это нравится. Не всем — в особенности тем людям, у которых природная гигантская память. Которым как раз ничего не стоит все запомнить и иметь этим преимущество.