Расчет с прошлым. Нацизм, война и литература [litres]

С первых дней, оказавшись у власти, Гитлер стал осуществлять программу, в соответствии с которой Германия должна была добиться нового величия. Для этого следовало прежде всего сплотить немцев в некую единую «народную общность», а потом превратить ее в общность «боевую», какой еще не знала немецкая история. Для создания «боевой общности» (а Гитлер уже тогда думал о войне) необходимо было прежде всего очищение расы от всех примесей «чужой крови» и «классовых противоречий». Важно было осуществить устранение политических партий, конфессий, «чуждых идеологий» и т. д. Только когда будет проделана вся «внутренняя работа», Германия сможет обратиться к внешним задачам, из коих самая важная в национально-историческом плане – завоевание нового «жизненного пространства». В «Майн кампф» он писал: «Всю жизнь можно обобщить в трех тезисах: борьба – «мать» (вернее, «отец», потому что и «война» и «борьба» по-немецки – мужского рода. – И. М.) всех вещей, доблесть – дело крови, фюрерство – первично и решающе…» Это главные пункты нацистского мировоззрения, изложенные коротко и без затей.

И это «коротко и просто» было одним из главных пунктов нацистской пропаганды, которой была отведена решающая роль в оболванивании и «выравнивании рядов» немцев для решения главных задач. Известный немецкий послевоенный критик Ганс Майер подмечает в одной из своих работ некоторые существенные характеристики нацистской пропаганды, те приемы и способы, которыми, собственно, и осуществлялось оболванивание. Например, значительную роль играло то, что речи нацистских пропагандистов, и прежде всего главного среди них – Йозефа Геббельса, произносились всегда в огромных помещениях или на больших площадях. Он обращался к гигантской аудитории, к «анонимным массам», и каждого в этой массе слушателей и зрителей надо было лишить остатков индивидуальности, личного мнения. Их нужно было довести до состояния полного дурмана, чтобы все думали так же, как оратор, разделяли его лозунги, бросаемые в толпу. Все было организовано так, что оратор чувствовал и понимал: здесь ему никто не возразит. Дискуссия как таковая была полностью противопоказана и потому исключена. Никаких дебатов, только демонстрация единства. Надо было так разжечь толпу, чтобы у нее не возникало никаких контраргументов, вообще аргументов. Говорить следовало так, чтобы речь воспринималась с полным доверием. Оратор как бы произносил то, что уже думали и чувствовали слушатели. Это был монолог, превращавшийся в средство интеграции.