Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]

Бывший всю жизнь человеком легким, компанейским, своим для всех и каждого, в последнее время он помрачнел, замкнулся, глядел исподлобья – эдаким хмурым волчонком. И главная вина за это лежала опять – таки на Некр – ве. Официально считаясь редактором Журнала, Пан – в не был таковым на самом деле. Все бразды правления были у его друга, он же был низведен до положения обычного сотрудника, получающего гонорар. Не раз я замечала, как грубо Некр – в отвечал на вопросы Пан – ва, как презрительно относился к его работе, как не выносил его слабостей.

Дружба эта распалась на моих глазах; спустя десять лет после совместного начала Журнала Пан – в стал для Некр – ва всего лишь ничтожным и опустившимся человеком. А уж начальственное мнение подхватывали прочие, и Пан – в не мог этого не видеть.

Несколько раз за последнее время Пан – в заговаривал со мной о совместном отъезде:

– Поедем – ка, Дуня, прочь из этого свинского Петербурга. Будем жить с тобою в деревне!

Понимая всю неосуществимость этой мечты, я однако соглашалась:

– Да, Жан, поедем, я готова.

У меня и в мыслях не было, что скоро он уедет – один – и в те края, откуда не возвращаются.

Я сидела в театре – вдруг стало мне нехорошо, сердце всколыхнулось – и я ни жива, ни мертва поехала домой. С Пан – ым в это время случился обморок, его уложили, он беспрестанно спрашивал обо мне. Увидев меня, он просиял и приподнялся на постели:

– Дуня, как я рад, что ты вернулась. Ты одна можешь мне помочь – увези меня отсюда!

Я просила его успокоиться, полежать до прихода врача, но он нетерпеливо махнул рукой:

– Я должен сказать. Прости меня, я во мно…

Тут голос его пресекся и дыхание замерло. Он скончался. Без памяти меня вынесли из комнаты. Последняя ниточка, связывающая меня с прошлым, оборвалась.