Чахотка. Другая история немецкого общества

Снизу пробивается новое сословие, их всё больше — мелкого чиновничества и конторских служащих, машинисток и продавщиц. Их не отягощает ни высокая культура, ни саморефлексия, их стихия — поверхностное развлечение. Они не станут читать романов, не пойдут ни в оперу, ни в театр, они устремятся в синематограф. Буржуазная высокая культура обречена раствориться в культуре нивелированной, массовой[437].

Еще большая угроза для старого порядка — промышленный пролетариат, наиболее быстро растущая социальная группа. Идеи либерализма основывались на интеллектуальной силе ответственных и сознательных буржуа-индивидов, но класс образованных собственников не в состоянии сдержать напор нового сословия, диффузной гневной массы. «Красная опасность» стала кошмаром буржуазии[438]. Всё реже удавалось представителям буржуазного сословия выстроить свою жизнь по собственным правилам, всё меньше было возможности написать свою жизнь самим, как роман. Индивидуальность и особость растворялись в массах.

Чем более шатким становилось положение буржуазии, тем отчаяннее хватались буржуа за идею, что они — наследники великого гуманистического прошлого и его хранители, тем упорнее они претендовали на высокое толкование «хорошего вкуса». Буржуазная система ценностей девальвировалась и превратилась в пустую позу.

Санаторий представляется последним прибежищем, болезнь — поводом скрыться, убежать и подтвердить последний раз свою особость и элитарность. «Волшебная гора» не оставляет сомнений в том, что всё это — один самообман. Общество больных — оттиск сословия, созидательная сила которого иссякла. Как болезнь больше не является возвышающей, интересной, облагораживающей, так же точно померк блеск буржуазии и обесценились все атрибуты буржуазной системы ценностей. Томас Манн в 1925 году в письме к Артуру Шницлеру назвал свой роман «антиромантическим отрезвлением»[439].

«Волшебная гора» — лебединая песня санаториев. И некролог романтической чахотке, вчерашнему миру, обществу, которое страдает не от настоящей болезни, но от самого себя, от всеобщей усталости от жизни и опустошенности. Это общество поражено болезнями эпохи — отупением, бессильной злобой, тоской, скукой, равнодушием.

То же самое чувствовали и другие. Молодой Георг Гейм в 1910 году писал в своем дневнике: «Всё одно и то же, так скучно, скучно, скучно. Ничего не происходит, ничего, ничего. Произошло бы уже что-нибудь, отчего не осталось бы этого привкуса пустоты и пошлости. Пусть бы хоть война какая-нибудь началась, и то бы кстати»[440].

Чахоточные — аллегория гибнущей буржуазии. Все слабы, нежизнеспособны, больны. «Мир „Волшебной горы“, — писал литературовед Ханс Майер, — оказывается неизлечим»[441].