Чахотка. Другая история немецкого общества

Еще один такой же случай — «тяжелобольная, очаровательная или некогда очаровательная шотландка, страдающая gangraena pulmonum, гангреной легких, ее точит черно-зеленая зловонная гниль, и она целыми днями вдыхает распыленную карболовую кислоту, чтобы от отвращения к себе самой не потерять рассудок»[425].

Томас Манн, разумеется, исходит из того, что метафора чахотки как возвышающей романтической болезни хорошо знакома читателям, но в «Волшебной горе» от этого представления остаются одни воспоминания. И болезнь, и больные, и весь их мир — предельно обычны, в чем, к своему разочарованию, вынужден убедиться Ханс Касторп. Невыносимое невежество и бескультурье многих пациентов превращает «облагораживающую чахотку» в скверный анекдот. На Волшебной горе многие не только больны, но и дремуче глупы. Хуже того, болезнь только обостряет и подчеркивает их пошлость. Метафора возвышающей болезни и банального здоровья оборачивается своей противоположностью. Госпожа Штёр, супруга музыканта из Каннштатта, «старалась придать себе во время разговора высокообразованный вид, вздергивала верхнюю губу, открывая узкие и длинные заячьи зубы»[426]. Она постоянно насмехается над Касторпом, указывая на недостатки его образования[427]. «Принято считать, что глупый человек должен быть здоровым и заурядным, а болезнь делает человека утонченным, умным, особенным. Такова общепринятая точка зрения. Разве нет?»[428] От госпожи Магнус, жены пивовара из Халле, веет «духовным убожеством… как из затхлого пустого погреба»[429]. Да, благородное клише превращается в гротеск, когда больные высокомерно возносятся над здоровыми и еще укрепляют друг друга в сознании своей избранности.

Нет, чахотка в «Волшебной горе» никого не облагораживает и не окрыляет. Романтическая метафора становится пародией. Курортное общество глупо, невежественно и убого. Пациенты проводят время, медленно убивая самих себя. Кто-то собирает почтовые марки, другие увлекаются любительской фотографией, болтают о погоде, раскладывают пасьянс, слушают пластинки, играют во что-нибудь всей компанией. Доктор Беренс вводит в обществе больных новые развлечения: нарисовать с закрытыми глазами свинью или одной рукой завязать шнурки. Иногда даже читают книги: «Следует отметить, что в галереях для лежания и на отдельных балконах интернационального санатория „Бергхоф“ читали немало, главным образом — новички и „краткосрочные“, ибо те, кто жил здесь много месяцев или даже много лет, давно уже научились без помощи каких-либо развлечений или умственных занятий торопить время и убивать его с помощью особых виртуозных внутренних приемов; они даже заявляли, что только бездарные тупицы цепляются ради этого за книги»[430]. Даже закутывание в одеяло возведено здесь в ранг высокого искусства, «в полном соответствии с освященной здесь практикой»[431], оно передается от бывалых пациентов — новичкам[432], им овладевают только посвященные.