Драконов не кормить

Если бы сейчас посреди степи в людской земле Уррек сидел тот Илидор, каким он был несколько дней назад, – наверное, дракон бы счёл, что имеет смысл сбежать из Донкернаса именно в такое место, в степь, полную простора, воздуха, неумолимого солнца и весёлых загорелых людей с жёлтыми глазами, полную девушек, которые вихрь ярких одежд и маленьких косичек.

В степи он мог бы затеряться почти так же успешно, как в городе.

Но Илидор, которому довелось услышать голос Такарона в заброшенной шахте, уже не был Илидором, жившим несколькими днями ранее.

Этот Илидор всё яснее понимал, что отчаянно жаждет снова услышать голос горы, породившей драконов. Он будил в Илидоре чувство близости к чему-то важному и настоящему, чего золотой дракон был лишён всю свою предыдущую жизнь и без чего теперь не мог ощущать себя полностью целым. Это был голос родины, о которой он всегда думал как о чём-то навсегда потерянном, оставшемся в далёком драконьем прошлом и невозможном ни в одном драконьем будущем. Потеря Такарона была данностью для всех драконов, и Илидор в своих туманных планах побега никогда даже не рассматривал северо-восточное направление: через домен Хансадарр, что между Донкернасом и людскими землями Декстрин, до самой горной гряды…

А стоило бы его рассматривать. Стоило бы его рассмотреть самым первым!

Потому что, только теперь золотой дракон с великим волнением достаёт эту мысль и начинает вертеть её в своей голове, потому что если его в самом деле не сдерживает Слово эфирных драконов, если он сумеет сбежать, не потеряв своей магии и драконьей ипостаси…

Он сможет прийти в Такарон. Хотя бы навестить его перед тем, как уйти в какой-нибудь из людских городов. Разве не так?

Если его не держит Слово, данное Моран за эфирный род, то он, Илидор, – единственный дракон, который может вернуться в подземья.

В конце концов, за двести лет к отцу Такарону должен прийти хотя бы один дракон.

Ведь Такарон скучает по драконам, своим старшим и самым любимым детям.

Илидор оттягивал момент, когда сумеет проговорить про себя эту мысль, возникшую у него вскоре после спуска в заброшенную шахту. Просто она, эта мысль, была такой огромной и невозможно нахальной, что попросту не помещалась в драконьей голове. Поверить в неё было так же просто, как в то, будто можно, к примеру, оторвать голову Теландону и взять в свои лапы вожжи Донкернаса.

Но сегодняшний день очень хорошо подходил для всяких вещей, ставящих всё вверх тормашками.

Да, золотой дракон не может разобраться во всём с наскока, он даже пока не понимает толком, куда и как нужно смотреть, чтобы понять. Ему хочется просто раскинуть крылья и упасть в небо, подняться над всем, что неважно и только замутняет взгляд, хочется нырять в потоки воздуха снова и снова, пока они не стряхнут с его чешуи всё наносное, пока не останется лишь то, что действительно имеет значение. Хочется подняться ещё выше, к солнцу, и попробовать разглядеть ответы в его невыносимом сиянии.