Амплерикс. Книга 1. Серый камень (СИ)

— Отец мой не был верен матери. И в том нет сюрприза. Как можно ждать верности от того, кто растит у себя между ног щедрую трубочку, готовую поделиться с окружающими своим содержимым едва ли не в любых обстоятельствах?

— Твоя мать наверняка хотела бы, чтобы тем содержимым твой отец делился только с ней.

— Вздор. С той же наивностью ночная ваза могла бы ждать, что человек будет мочиться только в нее одну. Порой терпеть больше не представляется возможным.

Лафре проснулся и поднялся с травы. Путники перекусили семенами и двинулись дальше. Земля в этих краях утопала в изумрудно-желтоватой густой траве, по прохладной поверхности которой приятно было ступать босыми ногами. Путники долго брели по травяному ковру, иногда поднимая взоры к темному небу Амплерикса, чтобы увидеть, как у них над головами прямо на глазах образуются густые массивные тучи. Насыщаясь влагой Эр-Нерая, тучи распухали, точно наливаясь соком, и медленно отчаливали вдаль, чтобы подарить живительный дождь каким-нибудь землям на другом конце планеты.

— Все, — протяжно вздохнул Лафре и опустился на траву. — Больше не могу. Ноги не несут.

— Понимаю, — сказала Лерия, присаживаясь рядом с юношей. — Одно радует — красота тут поразительная. Не сравнить с нашими Аладайскими озерами.

— Ты ни разу тут не была? — спросил Лафре.

— Нет.

Они посмотрели на патриция, который все еще стоял, разглядывая владения Эр-Нерая. Шай бросил на них взгляд, сверкнул своими нефритовыми очами и ответил на непрозвучавший вопрос:

— Я тут бывал.

— Торговые дела между Мастерами воды и Гальтингом? — спросила Лерия.

— Торговые дела с этими рыбоедами я предпочитаю решать на своей территории. Мастера воды способны дышать нашим воздухом. Но окунаться в их пучину и впускать в свои легкие воду? Нет, спасибо. — И Шай присел рядом со своими спутниками.

— А зачем тогда наведывался сюда? — Лафре посмотрел на него.

— Просто. Просто так. Безо всякой причины. Когда становилось грустно, я брал свою самую резвую каравеллу, вонзал в ее паруса ветер и… отправлялся сюда из Эрзальской долины. Рассекал на корабле над белым водоемом. Изучал его гипнотическую гладь. И вспоминал историю своего прародителя Рейми.

— Ты гораздо более мудрый правитель, чем он, — сказал Лафре и прислонился к плечу патриция. — Я не сомневаюсь в этом. Ты бы никогда не допустил той нелепой ошибки, что сделал Рейми Лаплари.

— Мудрость не есть залог успешного правления, — усмехнулся Шай. — Порой хитрость и шантаж служат лучшую службу.

— Неправда, — возразил Лафре.

— Ужели? — Шай иронично изогнул брови. — Мне известны интересные примеры. Один из патрициев Эрзальской долины закупал вино из Ангура, что лежит к северо-западу от Гальтинга. Дочка винодела нередко сопровождала помощников своего отца, которые везли очередную партию бочек на продажу в долину. Глупышка сходила с ума от пейзажей нашей земли и мечтала выйти за ангалийца, чтобы жить в Эрзальской долине. Патриций заприметил ее, начал обхаживать, пусть женская краса его и волновала разве что лишь эстетически. Красоте того патриция мог бы позавидовать и я. Девчонку же та красота лишила рассудка. Словами ангалийцы владеют не хуже, чем искусством стрельбы. О, какие речи он лил в уши той девчонке! Можно было складывать песни. Он их и складывал. Пел ей, читал. Она смотрела на него со жгучим восхищением, с восхищением и слушала. Ведь если красота — великая сила, то красота слова — сила убийственная. Каждый раз, что он открывал рот, чтобы прочесть ей очередную песнь, девчонка была готова отдаться ему прямо на улице, на глазах у толпы. Она робко касалась его тела, тянулась жадными губами к его рту, но всякий раз он в последний момент лишал ее возможности единения, чем раззадоривал ее желание в сто крат сильнее. Шли недели и месяцы. Когда они оставались одни в его опочивальне, она чувствовала его дыхание у себя на коже. Она несмело вела ладонью вниз по его бедру, изнемогая от желания хотя бы на мгновение коснуться той части его тела, которую уже давно жаждала ощутить в себе. Но всякий раз патриций лишал ее трепещущую ладонь подвижности и отводил ее в сторону. Она была для него что глина в умелых руках гончара — податливая, повергнутая, лишенная воли, готовая на все. И, когда однажды он предложил ей себя, она упала, лишившись чувств, — так долго и больно желала она этого предложения. В условленный поздний час она, разгоряченная ванной и вином батюшки, вбежала в опочивальню к патрицию, распрощавшись с легким халатом еще в коридорах. И обнаружила патриция в постели с другим ангалийцем. У нее не было сил отвести взгляд от совершенного тела патриция, которого касались и ее исступленные от желания глаза, и пальцы юного ангалийца. Она стояла и не без восхищения смотрела на то, что делает патриций с ангалийцем, как и как долго он это делает. Ее смущение перебивалось желанием оказаться на месте юнца. Когда, наконец закончив, патриций отпустил любовника и спросил у нее, хочет ли она, чтобы он сделал с ней то же самое, она упала перед ним на колени и кричала: «Да». Он ответил согласием. Но не сейчас. Взамен он попросил плантацию виноградников, принадлежащую ее отцу. Стоит ли говорить, куда послал свою дочку винодел, когда она вернулась в Ангур и в слезах умоляла батюшку подарить патрицию его обширные владения?