(Само)обман (СИ)

Вместо ответа тот крепко зажмуривается и протягивает вперед руку, чтобы провести ей по лицу Сюэ Яна. Тот настолько обескуражен этим внезапным порывом, что отнимает от лица ставшую бесполезной ткань и позволяет продолжить. Пальцы скользят по окровавленной коже, но ловко избегают раны, не усугубляя болезненные ощущения.

— Это и правда ты.

Сюэ Ян догадывается, что это был просто осмотр привыкшего к слепоте человека, а не жест неуместной нежности. Прежде чем он придумывает достойный и едкий ответ, Сяо Синчэнь убирает руку, и констатирует факт:

— Ты мне отдал свой глаз.

— Какая потрясающая наблюдательность, даочжан, — шипит Сюэ Ян, поворачиваясь, чтобы схватить бутылек с дурманящим настоем. На языке резкая горечь трав, но сейчас этот вкус кажется просто великолепным. Конечно, если он подействует достаточно быстро, чтобы заглушить неутихающую острую боль.

— Я тебя об этом не просил.

— А я тебя и не спрашивал! — огрызается Сюэ Ян и замолкает. Добавить к этому ему неожиданно нечего. Разве что спросить, считает ли Сяо Синчэнь его до сих пор красавцем! Хотя вряд ли тот посчитает нужным отвечать.

Проклятый даочжан! Он выглядит подавленным, даже скорее уставшим, но не сломленным. На его лице нет шока, ужаса или отвращения, которые Сюэ Ян так жаждал увидеть, когда все это затевал. Да тот даже не удивлен, и дело тут точно не в даосской сдержанности! Этому есть только одно объяснение.

— Ты знал, не так ли?

— Я не был полностью уверен, — отвечает Сяо Синчэнь. Он стоит перед Сюэ Яном эдаким оплотом хладнокровия и самообладания, чем бесит до крайности. Хочется кинуться на него и начать трясти за плечи, выбивая желаемую реакцию, но на это просто не хватит сил — ритуал выжал остатки энергии. Совсем как в первую совместную ночь, которая совершенно не ко времени всплывает в памяти. Наверное, зелье уже начало туманить рассудок.

— Ну явно же не с самого начала? — он даже не может нормально формулировать фразы, чтобы вести разговор на равных.

— В середине весны у меня появились первые подозрения, — спокойно отвечает Сяо Синчэнь.

— На чем я прокололся? — только и может спросить Сюэ Ян. Ишь, какой проницательный. Может, он еще и знает, что Слепышка вовсе не слепая? Что-то подсказывает, что да. И для ее притворства у даочжана наверняка есть оправдание! Видимо, он неравнодушен только к проступкам Сюэ Яна.

Сяо Синчэнь закусывает губу. На его лице наконец проступают хоть какие-то яркие эмоции, в данном случае — смущение, неровным румянцем окрасившее и без того запятнанную алыми мазками кожу.

— Твой голос по ночам… стал другим. Мне казалось поначалу, что я брежу.

Ну да, в койке сложновато себя контролировать и постоянно стенать чужим голосом! Сюэ Ян вдруг осознает, что помнит эту ночь: даочжан прямо посреди процесса резко подорвался и ушел медитировать во двор, а потом не желал признаваться, в чем дело. Как же, оказывается, все просто.

— Днем ты тоже начал забываться. И знаешь, сложно не узнать голос единственного человека, чье лицо осталось в памяти.

— Но ты продолжал со мной спать?

— А нужно было прекратить? — почти в тон отзывается Сяо Синчэнь.

— И ты мне ничего не говорил! — возмущается Сюэ Ян этому спокойствию. Он пытается произнести эти слова своим поддельным голосом, который принадлежал его придуманной личности, но понимает, что у него ничего не выходит.

— Ты мне даже свое имя отказывался открыть. Что я должен был делать? Спросить, почему ты каждый раз дергаешься, стоит лишь коснуться твоей левой руки? Или попросить потрогать твой меч? — в голосе даочжана слышны нотки печальной иронии.

Сюэ Ян не может сдержать глупого хихиканья.

— Цзянцзаю бы понравилось — у тебя отлично выходит трогать, если ты понимаешь, о чем я. По себе знаю.

— Ты всегда найдешь повод повеселиться, — кривится Сяо Синчэнь. Интересно, это считается за плохую шутку, за которую тот грозился не пустить обратно? Наверное, нет, раз Сюэ Ян все еще здесь.

Сяо Синчэнь тем временем дотягивается до оставшихся бутыльков, стоящих на столе. Берет по очереди каждый, подносит к лицу, явно пытаясь по запаху определить, что в них. Оставшись удовлетворенным результатом, он комкает в пальцах край своего рукава и щедро плескает на белую ткань тонизирующий настой. После этого он крепко хватает Сюэ Яна за подбородок, чтобы не дергался. Влажная ткань стирает сгустки крови, а единственный уцелевший глаз улавливает знакомое голубоватое свечение, которое излучают руки даочжана. Мгновенно рану это не затянет, но хотя бы замедлит кровотечение. Зачем он это делает? Пускай прекратит, это неправильно!

Нужно немедленно вывалить все как есть. И про сотни крестьян, которых заставлял убивать, выдавая их за восставших мертвяков; и про то, как сам всю осень методично вырезал невинных людей ради того, чтобы вернуть даочжану зрение. Да даже про деда-лекаря с его женой, ведь тоже все из-за него!

— Ты, наверное, сейчас думаешь, что ни в коем случае не стал бы меня доставать из той канавы, будь у тебя возможность вернуться в прошлое, — вместо этого говорит Сюэ Ян, убеждая себя в том, что еще не время раскрывать всю правду. У него столько вопросов накопилось, и это единственная возможность удовлетворить свое любопытство.

Сяо Синчэнь награждает его таким взглядом, словно хочет спросить, не роняли ли его собеседника в детстве. Точнее, сколько раз это было и как много пришлось на голову. Но воспитание не позволяет ему задавать такие неудобные вопросы, поэтому он просто возражает: