Акциденция

Зачем? В чем причина идти именно сюда, вглубь старого кладбища, и разбивать памятники этих трех семей?

Гудение низкого голоса дьякона отвлекло меня от этих, уже думанных-передуманных, мыслей. Теперь Кирилл Андреевич уже рассказывал о том, как он искал ключи здесь, меж надгробий, и как открывал церковь.

— Подождите… а замки на дверях храма вскрыть не пытались? Решетки на окнах не потревожили? — прервал я его рассказ, который, впрочем, уже и от дела ушел далековато.

— Так мы с товарищами милиционерами все проверили! Нет, в церкву никто пробраться не хотел. Там даже трава под окнами была нетоптана. Не попытка это… того самого… ограбления, то есть. Да и что там красть-то такого ценного?!

Понятно, потому и в протоколе ничего нет по этому поводу — окна, замки на дверях осмотрели, ничего не обнаружили, от места происшествия далеко, вот, в дело осмотр храма и не заносили. С этим все ясно. Но все же я уточнил:

— Что значит, в церкви нет ничего ценного? А иконы старинные… ну, ладно, это далеко не каждый оценить сможет, но оклады-то у многих в золоченые и серебряные будут, с камнями дорогими разными. Утварь там всякая ваша, ритуальная!

Я по детству помнил, как мы с братом те иконы разглядывали, сравнивали и обсуждали. А бабушка нас потом ругала за наши перешептывания во время службы, верчение головами и тыканье пальцами в образа. Понимание о ценности таких вещей я заимел, конечно, значительно позже, но вот благодаря тем воспоминаниям, знание о том, что представляют собой образа именно Бережковских храмов, было достаточно четким.

— Дык нет ничего уже давно! — воскликнул отец Симеон и всплеснул руками, — Все ироды… г-хм, товарищи комиссары забрали! Еще в осьмнадцатом году!

— Куда забрали? Зачем? — не понял я.

— Да на правое дело революции вашей, сказали… что на борьбу за свободу рабочих и крестьян от мирового империлизьма… сказали… — дрябленькие щеки батюшки затряслись, а голос задрожал, — это они, значит, на все заработали, а мы… а мы их обманом у себя удерживали… ценности эти… а умы верою…

Тут дьякон набычился и к старцу подступил, отгородив того от меня:

— Тихо отче, тихо… негоже таки слова представителю нонешней власти говорить, а то, как с отцом Алексием не дай Господи случится!

— Понятно, — изрек я, на самом деле совершенно не понимая, что мне нужно делать в этом случае.

Как «представителю нонешней власти» мне следовало батюшку задержать за ведение подобных разговоров… наверное. Но вот именно этим самым представителем власти, в смысле милиционером, я себя пока в должной мере не ощущал. Все ж я совсем недавно был кадровым военным — солдатом считай, а значит защитником всех слабых, обиженных и обездоленных. И теперь арестовывать старика за пару слов, сказанных в запале… я был как-то не готов.

Отец Кирилл что-то видно такое уловил, в смысле, о моих моральных колебаниях и этических сомнениях, и загудел уже мне: