А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

С другой стороны, философ может и должен искать и говорить от своего лица. И «полицентризм» подлинной соборности не исключает, а утверждает моноцентризм истинного Бога. При этом таинственное пересечение «большого» и «малых» абсолютов происходит не в рассуждении как таковом, а в жизни: «проблема Человека и есть по преимуществу божественный вопрос, вопрос самого Бога, в то время как проблема Бога есть вопрос по преимуществу человеческий. Тайна Христа соединяет в себе две тайны – тайну рождения Бога в человеке и тайну рождения человека в Боге, это – тайна богочеловеческая»[1511]. Таким образом, ссылки неоконсервативных противников философии свободы на «церковность» (т. е. духовную и идеологически выдержанную репрезентативность) их рассуждений не выдерживает никакого сравнения с мольбой Августина: «Делай, что повелеваешь, и повелевай, что хочешь». В одном случае перед нами модель идеологической «ширмы», экранирующей собственную позицию. Во втором – обращение к самой Истине: не оставлять путника, идущего к Ней, но не обладающего ею.

Евангельская Истина – это тайна живой жизни, с которой человек встречается в Лице Господа. С позиций так называемого «западного» рационализма всякое допущение «тайны» в размышление считается «нефилософским». Огромный пласт философии (прежде всего средневековой, в том числе русской) поэтому оказывается вне поля зрения ученых-исследователей. Причем «изъятые» из философии рассуждения «не примут» и богословы[1512], поскольку по их «ведомству» такого рода искания справедливо проходят под рубрикой сомнительных или еретических. Особый спиритуализм хомяковского типа есть не просто признание возможности органического познания как целостного богочеловеческого процесса. Только через указание на тайну как неформализуемую жизнь духа возможно выразить его удивительное существование, о которой говорит Хомяков. И только выразив, описав его, можно преодолеть ограниченность европейского рационализма, так болезненно отзывающуюся в эмпирической жизни не только «западных» вариантов христианства, но и православия тоже. Такое преодоление призвано решить проблему соотношения мистической и эмпирической церкви, столь существенную для понимания русской философии свободы.