Записки о болгарских восстаниях
- Автор: Стоянов Захарий
- Год: 1976
- Язык: русский
- Переводчик: Мелитина Ивановна Клягина-Кондратьева
- Жанр: История
Электронная книга - «Записки о болгарских восстаниях». Краткое содержание книги:
Вообще в Брацигове было не так много жертв, как в других очагах восстания. Тридцать-сорок взрослых работоспособных мужчин пали на поле боя и на дорогах или были зарезаны в разных местах во время подавления восстания, но других жертв не было. В Брацигове не резали всех без разбора — женщин, детей, больных стариков, — как в Перуштице и Батаке.
Тяжкую, мучительную смерть принял Васил Петлешков, брациговский представитель на собрании в Обориште, состоявшемся 15 апреля. Когда Брацигово сдавалось, он решил временно скрыться, наверное зная, что его, главного зачинщика, победители не оставят безнаказанным и ему недостаточно будет поцеловать крест и евангелие, как это делали простые смертные. К тому же он, всего день-два назад строивший разные планы освобождения, не мог так легко примириться с горьким разочарованием. Не мог Петлешков, еще недавно клявшийся под болгарским знаменем преданно служить родине и неотступно преследовать турок, теперь, спустя несколько часов, преклонить свою буйную голову перед врагом и сказать: «Я мирный раб… простите меня!» Петлешков был не из числа малодушных людишек, патриотом он стал не потому, что в то время это было модно. Он хотел опомниться от удара, вернуть себе душевное равновесие и тогда уже действовать вполне сознательно.
—
Как честный патриот, верный повстанческой клятве, Петлешков не захотел уронить свое повстанческое достоинство: в последние минуты жизни он выполнил свою клятву — не сдаваться живым поганым врагам. Он занимался в мирное время продажей лекарств, всегда имел при себе яд и теперь, не колеблясь, принял его. Петлешкова привели к паше, но действие яда уже сказывалось. Он посинел, почернел, лицо его покрылось пятнами, глаза вылезли из орбит, тело затрепетало, как лист. Пробил его час.
— Паша-эфенди, во всем, что произошло в селе, виноват я один: молю вас, не мучьте несчастных, — проговорил он, умирая.
Солдаты поставили мученика Петлешкова между двумя кострами. Умер он в невыразимых страданиях. Петлешков сгорел на медленном огне двух пылающих костров, как истинный христианский мученик, но погиб он не за веру и крест, а за свободу и справедливость…
—
ВОССТАНИЕ В БАТАКЕ
1
На колени, дорогие читатели! Шапки долой! Перед нами — развалины Батака. Призываю всех честных болгар, любящих свою родину, посетить со мной вместе это болгарское святилище, этот жертвенник нашей свободы, обагренный кровью тысяч мучеников и святых, сотен малых детей, бесчисленных невинных юношей и девушек! Батак, славный и горестный Батак! Ужели найдется хоть один болгарин, сердце которого не дрогнет при одном упоминании о твоем имени?.. Не верю! Если на протяжении пятисот лет в различных уголках Болгарии вспыхивали искры протеста, то твое пепелище, где прах смешан с костями твоих жертв, занимает первое место в ряду тех городов и сел, где происходили знаменательные события. Благоговею перед твоим величием, перед ним будет благоговеть и история! Я в сто раз больше восхищаюсь слабейшим из твоих героев — борцом в короткой домотканой куртке, постолах и с кремневым ружьем в руках, чем каким-нибудь надутым генералом, восседающем на белом жеребце, в мундире с золочеными пуговицами и с саблей, осыпанной брильянтами…
Преклоняюсь перед твоими деревянными пушками, разрывавшимися после первого выстрела: они для меня более драгоценны, чем грозные, но чужие крупповские пушки и скорострельные орудия, грохот которых хоть и приятен нашему слуху, а все остается чужим. Твои немудреные окопы, вырытые на Свята-Троице и Сухо-Бырде, при всем своем сходстве с канавками на виноградниках, будут своим устройством вызывать такое восхищение потомков, какого не удостоятся ученые стратеги различных военных штабов. Болгарское государство, болгарская свобода зиждется не на костях бесчувственного богача, не на мощах святого владыки, а на хрупких черепах твоих годовалых младенцев. Почернели стены твоей скромной церковки и школы, они пропитаны кровью чуть не до основания и имеют гораздо большее историческое значение, чем иные громадные памятники.
Батак, ты — историческое место!.. Ты затмил славу Велико-Тырнова, которое, опираясь на свое многовековое прошлое, воображало, ничего не делая, будто имеет какие-то освященные временем права и преимущества. Ты затмил и родину старых воевод — Сливен. Ты погиб, исчез с лица земли, но на твоих развалинах выросла новая Болгария. Ты стал искупительной жертвой во имя блага целого народа.
Прежде чем вступить в твои окровавленные пределы, прежде чем начать рассказ о страшных, душераздирающих сценах, которым ты был свидетель, кланяюсь тебе еще раз и прошу читателей поклониться тоже.
—
Восстание в Батаке вспыхнуло так.
Петр Горанов, представитель Батака в Обориште, известил своих односельчан о решениях, принятых на последнем заседании, то есть о том, что если турки попытаются арестовать кого-нибудь из повстанцев, то это послужит сигналом к восстанию. Поэтому все приготовили ножи, зарядили бумажными патронами карабины и были начеку. Вечером 20 апреля Васил Петлешков ушел из Панагюриште с «кровавым письмом», обещая послать по одному экземпляру воззвания в соседние с Брациговым селения — Перуштицу, Пештеру, Батак и другие. Но, как выяснилось позднее, прокламация не была доставлена вовремя в самый важный для повстанцев пункт — Батак.
Впрочем, здесь и не нуждались в «кровавых письмах», красноречивых воззваниях и вообще в каких-либо обращениях, написанных в патетическом тоне. В ту весну в тогдашнем Филиппопольском санджаке /Пловдивском округе/ наблюдалось необычайное брожение умов. Можно сказать, что связным стал ветер — вести разносились с быстротой электрического тока. Довольно было пушечного выстрела, достаточно было подняться дыму над случайно подожженной пустошью, чтобы разнесся слух, что на такой-то дороге видели бегущего жандарма, и тогда члены комитета, созвав внеочередное собрание, тайно отдавали приказ выставить караулы и организовать засады на дорогах. Так было и в Батаке.
21 апреля в село вернулись несколько крестьян, ходивших по своим делам в Татар-Пазарджик. Они с жаром рассказали односельчанам о следующем немаловажном событии, случившемся среди бела дня в этом городе.
— Юзбаши Ахмед-ага, — рассказывали крестьяне, — прискакал вместе с несколькими жандармами на базар со стороны Калаглари. Это селение на панагюрской дороге. Они неслись во весь опор, а их короткие сабли так и подскакивали, коней по бокам били, стучали, словно молотки жестянщика. Спешились они прямо у конака. Тут их окружили чиновники да писаря. Все они лодыри, морды заспанные, а как поговорили о чем-то с приезжими, всполошились, сон как рукой сняло!.. Мы не знаем, — продолжали рассказчики, — что говорил юзбаши Ахмед конацким чиновникам, но видели своими глазами, как все они застегнули сюртуки и бросились бежать, даже не поклонились начальству, как по лагается, не подождали, пока изволит подняться и пой ти вперед сам каймакам-эфенди, а за ним — разные там писаря да служители, что подают начальству трубки и анисовку. Всем скопом выбежали со двора конака в полном беспорядке. Во всю прыть неслись.
Поведение местного начальства не замедлило сказаться на поведении татарпазарджикских правоверных османов. Как только показалась на улице толпа чиновников, все турки, находившиеся на базаре или в кофейнях, устроившиеся в тени деревьев и под навесами, с длинной трубкой или толстым мундштуком в одной руке и с чашкой кофе в другой, которое они потягивали с азиатской чинностью и византийской изнеженностью, — все турки мгновенно побросали и кофе, и трубки, с неописуемой поспешностью кинулись к своим лавкам и принялись закрывать ставни. С громким стуком захлопывались двери лавок, и странно было видеть, как проворно умеют действовать эти вечно заспанные и медлительные «белые чалмы». Редкостное было зрелище! Обгоняя друг друга, турки разбегались по домам, перешептываясь — видимо, о чем-то тайном и очень важном, насколько могли заметить крестьяне.