Воспоминания
- Автор: Дудаков Валерий Александрович
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: Пробел-2000
- ISBN: 978-5-98604-777-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Воспоминания». Краткое содержание книги:
Сейчас он, можно сказать, старейшина этого собирательского цеха. Четверть века проработав художником-оформителем, в том числе главным художником фирмы «Мелодия», он изменил в 70-е годы стиль оформления грампластинок.
Его давние отношения с выдающимися советскими композиторами Шостаковичем, Хачатуряном, Щедриным, музыкантами Гилельсом, Ростроповичем, дирижерами Светлановым, Рождественским позволили ему быть своим и в мире музыки.
В. А. Дудаков был в дружбе со многими художниками-нонконформистами, участвовал в их выставках в Горкоме графиков.
Искусствовед, автор пяти книг по искусству, сценарист и ведущий фильмов о художниках конца XIX – начала XX века, он также много и плодотворно пишет исследовательские статьи, участвует в поэтических сборниках. Его воспоминания – это эпоха, так недавно нами прожитая.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Андрей Александрович Шапошников стал еще одним близким мне человеком. Ученик ВХУТЕМАСа-ВХУТЕИНа, сам оригинальный художник, он был знатоком и одновременно умелым мастером. Через него я получал многие работы Михаила Соколова, Николая Синезубова, да и более известных художников.
Попытки сотрудничества с другими реставраторами я постепенно прекратил. Помню курьезный случай общения с неким Альбертом, который, как говорили, был личным реставратором тогдашнего всевластного министра МВД Щелокова. В мастерской Альберта, где-то в районе прежней Колхозной (теперь Большая Сухаревская площадь), стояли «Витязь на распутье» Виктора Васнецова, «Москва XVII века» брата его Аполлинария и иные знакомые по Третьяковке шедевры. Были это подлинники или копии – не отвечу. Во всяком случае, данную ему в реставрацию работу К. Коровина он мне «замыл». На том знакомство и кончилось.
Как художник-оформитель, участвовавший в выставках Горкома графиков и в трех «молодежных» МОСХа, я решил вступить в него, чтобы упрочить положение в художественном мире. Мне не нужна была ни мастерская, ни «творческие командировки», ни любые «пособия» от Союза художников. Те рекомендации, которые я получил, содержали лестные для меня характеристики и были от тех, кто никоим образом и ничем не был мне обязан: от председателя секции графики МОСХа Ф. В. Лемкуля, художественного редактора многих издательств и искусствоведа Т. Г. Вебер, П. М. Кузаняна, автора наборной гарнитуры, принятой в книгопечатании в СССР.
Выставив на худсовет по приему, он же комиссия МОСХа, свои книжные работы, я все-таки больше всего показал графику конвертов «Мелодии». Некто господин С., мой «коллега» по собирательству, усмотрел среди них конверт с фото дирижера Кондрашина, уехавшего к тому времени из СССР для работы за рубежом. Работы мои были заблокированы как прославляющие эмигранта единогласно, «за» был только голос председателя секции. Повторно меня уже пригласили вступить в МОСХ в 1990 году, на грани ликвидации Союза художников, приняли заочно, правда, в секцию искусствоведов. Тогда я уже работал главным экспертом Советского фонда культуры. Такой парадокс.
На рубеже 70-80-х у нас родилось еще двое детей: Костя в 1979 году и Катя – в 1981-м. Марина была счастлива, правда, уставала от моих «коллег», навещавших нас почти ежедневно и просиживавших часы в четырехметровой кухне. Иной раз она уходила с обидой на улицу с детьми; к сожалению, я не всегда понимал, что ей нелегко. Мне казалось, что я выполнял главные функции – обеспечивал семью, жили мы в достатке. Оказалось, это далеко не все, что нужно для семейного счастья. К тому времени у нас уже была четырехкомнатная квартира, дача в Зеленоградской, которую мы еще шесть лет достраивали, а позднее приводили столько же в порядок. Дефицит был всего, и хотя средств хватало, приходилось и самому кирпичи таскать, и балки поднимать на второй этаж, и крышу крыть – найти надежную бригаду было нелегко. Поначалу нам подсунули двух алкоголиков, которые в ответ на «что сделано?», когда я приходил проверить, глубокомысленно замечали: «жарим, парим» – это касалось не дела, а времяпрепровождения. Наш единственный мастер на все руки Алексей Антонович Гончарук все эти годы обихаживал и квартиру и дачу.
Несмотря на достаток, далеко не заурядные условия жизни, удобства, которые мы могли себе позволить, жизнь наша семейная была трудной. Я часто «срывался». Глубоко расстраивал Марину, которая уставала и от моих выходок, и от постоянного «клубочка» с детьми. Ее мама старалась ей помочь, но в силу возраста и отдаленности жилья родителей, болезни Константина Иосифовича могла не всегда. К детям Марина привязалась глубочайшей любовью, сохранившейся и посейчас. Напрягало жену и нашествие «партнеров» по обменам, что скрывать, и по перепродажам, визиты подозрительных личностей, но этого не мог миновать ни один крупный собиратель. Таинственность взаимоотношений с Женей Рубинштейном, Васей Ракитиным, харьковскими и ленинградскими спекулянтами ее огорчала. Мои попытки как-то оправдаться за это не принимались.
Летом, еще в конце семидесятых годов, в квартире на Кутузовском – а другой и не было уже, я принимал художников, оставшихся от группы «Путь живописи», – учеников Льва Федоровича Жегина, боготворивших его и Ларионова. Были воспоминания, тосты, легкие слезы грусти. Может быть, тогда я отчетливо понял, что за всеми мелкими и не всегда чистоплотными моими ухищрениями по расширению коллекции стоит все-таки важная цель – сохранение наследия прошлого, столь важного для меня. Эта привязанность к отечественному искусству стала чертой характера. Она спасала от отчаяния и одичания среди той среды, в которой приходилось вращаться. К моему стыду, религия оказалась не на первом месте.