Палаццо Волкофф. Мемуары художника

В церкви дей Фрари это была «Мадонна Пезаро» Тициана, на которую я специально им указал, а в Академии изящных искусств — «Успение Богородицы» того же Тициана и, особенно, картина «Неверие Апостола Фомы» Чимы да Конельяно: я хотел, чтобы они непременно ее увидели. Не знаю ни одной картины его времени — или даже недавних времен, — где реализм выражения был бы так прекрасно передан.

Великая княгиня сказала, что желала бы посетить княгиню Черногорскую, которая обосновалась в Венеции после убийства ее мужа и отказа от своих прав в пользу ее племянника, ныне покойного короля Черногории Николы. Она была умной женщиной и исключительно интеллигентной, жившей весьма скромно со своей дочерью и сестрой (особенно после смерти императора Франции Наполеона III, потому что назначенная им пенсия более не поступала). Думаю, что пенсия, которую ей выделяла Россия, была отнюдь не постоянной; в любом случае она часто это повторяла. Конечно, всё это было до свадьбы короля Италии с дочерью короля Николы[119].

Помню один вечер, проведенный с двумя русскими высокими особами у княгини Черногории, где, кроме меня, не было никаких иных мужчин, кроме знаменитого поэта Браунинга[120]. Очаровательная графиня Каневаро прекрасно пела, а Великая княжна Елена Георгиевна, чей голос был как будто специально создан для сольного пения, так восхитила старого поэта, что он попросил ее спеть русскую песню «Красный сарафан».

До сих пор вижу милую добродушную Великую княгиню, которая убеждает свою дочь выполнить просьбу поэта.

«Не делайте этого, Великая княжна, — тихо сказал я по-русски. — Вы только будете выглядеть нелепо в присутствии такого музыканта, как графиня Каневаро».

И под предлогом неспособности спеть эту безотрадную вещь без сопровождения, Великая княжна Елена сумела отказать старому поэту, привыкшего к тому, что его ласкали и баловали все английские и американские дамы, жившие в Венеции.

У миссис Бронсон, к примеру, стоял стул в углу гостиной, отделенный цепью от других стульев. Это был стул, на котором однажды посидел Браунинг. Существовали, однако, англичане, не являвшиеся его поклонниками. Я спросил одну из англичанок, проведшую вечер накануне в компании поэта, что она думает о нем. «У него простонародная речь» — ответила она, улыбнувшись.