На дорогах Афганистана

Развод? Да, он допустим вполне официально при условии согласия трех семей, урегулировании имущественных проблем (новый муж возмещает прежнему стоимость преподнесенных подарков) и при участии местных властей.

Я вспомнил о вознаграждении, которое по старым обычаям будущий муж выплачивал семье избранницы. В последнее время они отменены королевским указом. Но кто запретит молодому человеку делать подарки будущим тестям, а в случае развода — и бывшему мужу?

Долгое время я думал, что развод — следствие европеизации высших сфер здешнего общества, но год спустя мне довелось выслушать веселый рассказ Экбаля о том, как молодая жена требовала развода у старого крестьянина из-под Бамиана.

Экбаль гостил у своего приятеля, хакима[24] Бамиана, когда к тому явился сгорбленный старец, обвиненный женой в супружеской несостоятельности. В изложении кабульского денди история эта звучала юмористически и пикантно.

Крестьянин, которому было жаль лишаться жены и престижа своего мужского достоинства, оправдывался как мог.

— Хаким, — повторял он, — ты мой повелитель. Если ты прикажешь, я смогу…

Визгливая жена старика, прибывшая в сопровождении братьев, то и дело прерывала его:

— Великий хаким, не верь ему, он ничего не может и уж не сможет!

— Ну так как, ты можешь или не можешь?

— Хаким, — тянул старец, — ты мой старший великий брат, если ты прикажешь, я все сделаю.

— Не верь, не верь ему, хаким!.. — кричала женщина.

И так несколько часов кряду. В конце концов развод состоялся.

Вернемся, однако, к рождеству в Баглане.

Опустились сумерки, и дрожащее пламя специально привезенных из Варшавы елочных свечей осветило белые стены комнаты, примитивную, сбитую из досок мебель, лица, склоненные над скатертью. Подарки, пожелания… В этот вечер нам было безразлично, находимся ли мы у подножия Гиндукуша или в тихой квартире в Горохове[25].

В первый день праздников мы обедали у Гумелей. После десерта раздался стук в дверь.

— Это, наверное, Янош, — сказал хозяин.

Хозяйка пошла открыть дверь и через минуту (ввела в комнату толстого пожилого человека, одетого в бедный европейский костюм.

— Янош, — представила она вновь прибывшего.

После некоторого колебания гость снял с головы каракулевую шапку и несмело подал руку мне, Гумелю, потом Барбаре. Видно было, что он очень смущен. Растерянно оглядывался по сторонам и наконец присел на краешек кресла.

В разговоре венгров мы участия не принимали. Впрочем, он продолжался недолго. Когда странный гость собрался уходить, Гумели понимающе переглянулись. Хозяйка извлекла из шкафа какую-то старую одежду, завязала в аккуратный узелок и вручила толстяку. Тот смущенно поблагодарил, попрощался и вышел.

Теперь можно было расспрашивать без помех, кто этот человек, похожий и на венгра, и на местного жителя. История его звучала несколько романтически.

Во время первой мировой войны он, солдат австро-венгерской армии, попал в плен к русским, а потом бежал в Афганистан. Здесь его приняли со всей теплотой. Молодого венгра покорила красота этого горного края, гостеприимство и душевная щедрость народа. Может, уже тогда сердце его сильно забилось при виде какой-либо афганской красавицы.

Когда война кончилась, Янош вернулся в Венгрию, но ненадолго. Воспоминания о заснеженных горах, лазурном небе и живущих под ним людях действовали на него как магнит. Здесь, на родине, он был всего лишь одним из многих вернувшихся с войны солдат, там, у Гиндукуша, — всеми уважаемой личностью. Прошло два года, и Янош вернулся в гостеприимную страну. Без денег, зарабатывая при случае по пути, часто голодая, долгие месяцы пробирался он на восток, пока не попал в объятия афганских друзей.

Немного образованности и предприимчивости — и европеец в Афганистане того времени мог стать специалистом почти любого профиля. Но этой-то предприимчивости, как выяснилось, недоставало Яношу. К тому же молодость предъявляла свои права, надо было жениться, а жениться на мусульманке мог только мусульманин.

Друзья и губернатор склоняли его к принятию мусульманства.

«Такой хороший человек, а все еще не исповедует истинной веры», — говорили они.

Вскоре Янош принял ислам, получил афганское подданство и женился на дочери одного из приятелей. Стал полноправным местным жителем.

Тут-то и произошел поворот в его карьере. Случилось нечто удивительное, хотя вполне логическое и закономерное. Он попросту перестал быть гостем. Как мусульманин он носил клеймо неофита, для старожилов сделался пришельцем, для карьеристов — конкурентом. Неожиданно выяснилось, что в афганских условиях он безграмотен — едва может подписаться на дари. По мере того как Яноша начинали считать своим, он утрачивал свой ореол. Не будучи специалистом, он стал подвизаться на второстепенных, низкооплачиваемых должностях. Один за другим пошли дети, жена из прекрасного черноокого ангела превратилась в вечно недовольного, ворчливого преследователя.

Но отступления не было, сохранились лишь смутные воспоминания о детстве, проведенном в Венгрии. Узелок со старой одеждой и полчаса волнующего разговора на родном языке — вот и все его рождество. Впрочем, как знать, будь он теперь в равнинной Венгрии, не тосковал ли бы он так же по снежным вершинам Гиндукуша и голубому небу Афганистана?