На дорогах Афганистана
- Автор: Мярковский Станислав
- Год: 1973
- Язык: русский
- Переводчик: Н. Я. Северина
- Жанр: Путешествия и география
Электронная книга - «На дорогах Афганистана». Краткое содержание книги:
— Это свинина, инженер-саиб?
Я утвердительно кивнул головой.
Раима передернуло. Он мгновенно отскочил в сторону. Когда после моих разъяснений с его тарелки была убрана ветчина, он опять присел к «столу», не желая обидеть нас. Мне так и не удалось упросить его попробовать селедочное филе, хоть я и уверял, что это не свинина. Видимо, у Раима совсем пропал аппетит. В результате он с трудом съел кусочек хлеба, немного вяленой рыбы и выпил чаю. И сразу ушел, объявив, что надо приготовить машину к дороге. Выглянув из окна, я увидел, как он выплевывает что-то за углом дома.
Запрет употреблять в пищу свинину превратился у большинства мусульман в своего рода манию. Они так же ненавидят свинину, как мы, скажем, собачье и кошачье мясо.
Несколько месяцев спустя я наблюдал в Кабуле, как наш служитель Махмуд взял тряпкой со стола кухонный нож, которым жена резала колбасу. Он кипятил нож, чистил его песком и наконец закопал на пару дней в землю. Закопал и тряпки — ту, которой брал нож, и ту, которой в течение доброго часа чистил суповую кастрюлю.
Запрет есть свинину, безусловно рациональный в условиях жаркого климата, подкреплялся многочисленными легендами, часть которых была возведена в ранг религиозных верований. Мне самому приходилось слышать о злых людях, которые в наказание за земные грехи оказывались после смерти в тушах свиней. Достаточно поверить этому, чтобы до конца своих дней с отвращением относиться к ветчине, колбасам и отбивным котлетам. Немногочисленная, считающая себя прогрессивной группа кабульской молодежи, напротив, гордится тем, что употребляет свинину, как, впрочем, и алкоголь, хотя и то и другое запрещено законом.
В этот день мы доехали только до Мазари-Шарифа.
Мудир оказал нашим женам буквально королевские почести. Умилялся, глядя на детей. Губернатор также выразил желание увидеть героических ханум, которые добирались к своим мужьям по суше и по воде, через горы, реки и пустыни, несмотря на все предостережения мудрых людей.
Все эти церемонии отняли у нас два дня.
Наконец мы добрались до Айбака. Наша обычно пустынная улица была полна мужчин. Давно они сидели здесь или хорошо поставленная служба информации известила их о времени нашего прибытия, не знаю.
Наверняка каждый из них сказал бы, что очутился тут случайно, ибо кому интересны чужие женщины, даже если они, как гласит молва, не носят чадры?
Пока мы прошли пять метров от машины до двери в глиняной стене, на улице разыгрался целый спектакль. Все эти «случайные» прохожие старались не смотреть на нас. Разве что кто-нибудь бросит мимолетный взгляд. Лишь маленькие черноглазые дети с разинутыми ртами обступают нас тесным кольцом. Но они заинтересованы в основном Янусей, Гжесем и Збышеком. Наверное, думают: «Какие они бледные и как странно одеты!»
В саду нас встретили солдаты и Чадра. Ягуся сразу занялась собакой и уже ни на что больше не обращала внимания. С радостью и даже гордостью ввел я свою семью в небольшую двухкомнатную квартиру. За окнами темнели силуэты гор.
— Как здесь красиво! — прошептала Ягуся.
Так мы вступили в новый этап нашей жизни.
ЦЕНА ЭКЗОТИКИ
— Так, хорошо, натягивай ленту. Еще двадцать метров. Живее!
Я стоял у постоянно запотевающего и быстро замерзающего теодолита. Через перевал ползли плотные, низкие тучи, дул холодный, влажный ветер. На каждой травинке с подветренной стороны — слой льда в несколько миллиметров. В последние дни ноября осень здесь стала необычайно суровой. О безоблачной голубизне неба остались лишь воспоминания. Потянулись сумрачные дни и морозные ночи. Рукавицы нельзя было снять ни на минуту. Сырость и стужа проникали сквозь одежду, словно острыми иголками кололи тело.
Видимость была скверная, приходилось продвигаться с теодолитом короткими, тридцати-, сорокаметровыми дистанциями. Мы спускались вниз по скользкому, очень отвесному глинистому склону. Солдата, переносящего инструмент, должны были страховать два других. Кирка не брала полупромерзшую почву, и нам с трудом удавалось вбивать в землю колья. Нагруженный только планшетом и блокнотом для записей, я едва удерживал равновесие и не переставал удивляться солдатам. Они были без рукавиц, в промокших шерстяных мундирах. Серые лица под шапками, напоминающими наши жокейки, сводило от холода, руки стыли на ледяном ветру. Видно было, с каким усилием они разжимают замерзшие пальцы. Но ни разу не приходилось слышать от них ни слова жалобы.
С перевала не было видно долины. Мне казалось, будто я подвешен среди серой мглы. А тут еще оставил дома часы и полностью утратил ощущение времени. Рассчитывая на природную способность солдат определять пору дня, я опросил у них, сколько времени. Ответы были на удивление разные.
Тут я обратил внимание, что солдат у прибора ведет себя как-то странно. Что бы это могло значить? Я окликнул его. Никакой реакции. И лишь через минуту слабый голос протянул плаксиво:
— Не могу больше!
Руки у бедняги настолько окоченели, что он был не в состоянии работать с прибором. Я сам переместил теодолит и пообещал солдату, что, спустившись в долину, мы разведем костер и устроим длительный привал.
Ожидание благоприятного момента для замеров и смены позиции, запись данных окостеневшими пальцами — все это продолжалось бесконечно. Но вот осталась позади отвесная глинистая гладь. Мы вошли в узкую каменистую долину. Еще несколько замеров — и задание можно считать выполненным. Самый младший из моих помощников, тот, которого пришлось заменить, кровоточащими, потрескавшимися от холода руками помогал мне складывать штатив и убирать теодолит в металлический футляр. Остальные искали топливо. Мне было очень интересно, как они разожгут обледеневшие ветки.
Через несколько минут из темноты вынырнули трое. Они принесли сухой овечий навоз из какой-то пещеры. Запылал огонек. Очищенные ото льда прутья положили вокруг костра для просушки.
Наконец-то можно было вытянуть над огнем руки. Вдруг я почувствовал безмерную усталость. Подсел поближе к костру, обхватил руками колени. Голова сделалась тяжелой, глаза закрывались сами собой. Пристально глядя на огонь, я постепенно утрачивал ощущение времени и пространства.
Ветер утих, кругом царила абсолютная тишина. Трое солдат дремали, четвертый подбрасывал в костер ветки.
И вдруг я услышал робкий голос:
— Инженер-саиб, уже совсем поздно.
Я открыл глаза. Действительно, туман поднялся несколько выше. Опустились сумерки. На этой широте темнеет очень быстро. Я вскочил на ноги:
— Идем!
Разомлевшие от тепла солдаты забрали оборудование и двинулись в обратный путь. Отойдя от костра, я сразу почувствовал, что стало холоднее. Когда через несколько минут мы подошли к глинистому откосу, было совсем темно. Тропинка различалась с трудом. Начался подъем. Идущий впереди солдат неожиданно потерял равновесие и упал прямо мне под ноги. Мы скатились вниз, увлекая за собой всех остальных. Я тихо выругался.
Новая попытка подняться вновь окончилась неудачей. На этот раз первым шел я. Неоднократно пытались мы форсировать обледеневший, гладкий, как стекло, откос, но более чем пятьдесят метров преодолеть не Удавалось, а от перевала нас отделяло несколько таких подъемов. Мы оказались в ловушке. Может быть, вернуться в долину? Но до ближайшего жилья, чайханы Гуляма, около двухсот километров. Можно было бы поискать ослиную тропу, ведущую на перевал, но в темноте в этом лабиринте небольших долин и ущелий легко заблудиться, и тогда уж придется бродить до утра.
Пока я раздумывал над создавшимся положением, самый молоденький солдат вдруг отскочил назад и прошептал:
— Волк!
— Где? — с беспокойством допытывались остальные.