Многоцветные времена [Авторский сборник]

Глава шестая

Рогулин поглядывал хитро и любовно на молчаливого раздавленного Василия Васильевича. Он испытывал совершенно особое чувство владельца. С ним рядом весь вечер шагал его раб, человек, который будет отныне пить, есть и спать по его слову.

Василий Васильевич двигался, как на суде, где придется рассказывать свою жизнь, а делать это будет длинно, скучно и стыдно. Покой в жизни кончился. Солнце, вырезанное из красного желатина, застряло в ветвях черноволосого дерева. От этого солнца шли неприязнь и прохлада. Коричневые подростки с визгом поили лошадей. Уже мальчишка угнал кобылу, подстегивая ее кушаком, а два жеребенка, смешно кивая гривами, отбежали и стали каждый мордой к хвосту другого, обмахивали друг друга, смотрели равнодушно по сторонам и не уходили. Рогулин говорил о птицах.

— Гнилая древесина у дерева — вертишейку сцапаешь, а уже если засунул руку в дупло, дупло теплое — значит, птенцы, а не птенцы, значит, яйца; пух в воздухе, приметьте, или так стелется, будто по ветвям, — непременно это гнездо сарычево; сарыч — у, злющая птица!.. — Василий Васильевич смотрел на бесприютно стоящих жеребят и тосковал.

— А если там шляпы не будет, — спросил он, — на отмели? Бывали такие случаи, что раньше срывало, вроде моего?..

— Да еще как, только кому жизнь не любезна, чтобы за шляпой лезть в такую муть? Да вы не беспокойтесь, лучше слушайте. Разоренное осиное гнездо перед тобой — значит, около осоед промышляет, как собака у жилья. Сколько я гнезд перебрал, одним похвалиться не могу — чижа не видал. Делает он гнездо на такой высоте, на тончайшей ветке — не долезть, а вот синица мох любит — чего же проще ее найти, иль за корой устраивается…

Жеребята ушли наконец, подрагивая, дробно ударяя дорогу, и Василий Васильевич взмолился:

— Ведь погиб я, если не найду ее, погиб. И жалеть меня некому. Жеребята к матери побежали, а куда я!..

Они поднялись и пошли дальше. Рогулин утешал его.

— Завяжите мне глаза и пустите. Сядьте вы на этом месте, и я двадцать верст пойду и прямо на вас выйду. Ну, медведя встретишь, закричишь ему — он бежать. Мой голос все звери тут знают. Есть тут казачка Устинья, жаль, она не по дороге живет. Девка — солнце и луна вместе в одну юбку запрятаны. Так вот она просит жалобно, как вы меня: убьешь, говорит, ты меня своей любовью. Горяч я в любви особенно, и мучительно ей, и прямо стелется жалобно передо мной. Конечно, рассуждаю, я — первый любовник в этих местах: мужики дики, заняты, да и до баб, как медведя до меда, будто улей, — наповал кладут.

— Шляпа раньше не потонет, не дойдя отмели, если вдруг отяжелеет? — спрашивал Василии Васильевич, пропуская мимо хвастливую повесть Рогулина.

— В природе такого нет, чтобы шляпа тонула. Конечно, если в ней золото, то она ляжет на дно, а так пронесет ее верхом и в самый раз на отмель положит. Жалко, что Устиньи показать не могу. Уехала нынче не в нашу сторону погостить, отпросилась. Она всегда просится. В ежовых рукавицах держу.