Многоцветные времена [Авторский сборник]

— С добрым утром, — не замедлил сказать он, как только Василий Васильевич пошевельнулся. — С хорошей погодой! Что тут расстраиваться? Сами ж цену ей назначили — полтора целковых.

Василий Васильевич так стремительно встал на ноги, что они хрустнули, как у металлического человека. Глаза его то закрывались, то открывались — так играет форточками неуверенная хозяйка.

— Поймите, — зарыдал он, хватая Рогулина за плечо, — жизнь моя в этой шляпе уплыла!

Рогулин приосанился при этой растерянности. Он зашептал торжественно и уныло:

— Страсть люблю тайны. Ну-ка, расскажите, в чем тут дело.

Василий Васильевич, потный, не веря, что гибель приходит так просто, сучил ногами и плакал. Его обманули, никакой радости в природе не было. Его заманили в ловушку, где в лицо злорадно выла вода, деревья грозно рычали, жуткие склоны нависли над его головой, и с этих склонов птицы свистали насмешливые ругательства. Теребя Рогулина, как плюшевую игрушку, хватая его за пуговицы, за руки, за рукава, терзаясь и унижаясь, он умолял спасти ее во что бы то ни стало, немедленно спасти ее — его погибающую войлочную беглянку, забыв о том, что она давно уже скрылась из вида.

Рогулин увеличивался в росте. Больше всего на свете любя необычайные происшествия, будучи неоднократно бит за них и угнетаем мрачной кличкой «фантазер», презираемый в кругу земледелов и скотоводов, он получил реванш. Он сел на своего боевого коня и приподнялся на стременах. Он гарцевал на невидимом буцефале вокруг Василия Васильевича и пальцем пронзал воздух в разных направлениях.

— Молчание! — поучал он. — Полное доверие мне и молчание. Ни-ко-му — ни одна душа, ни одна собака не должны знать про это. — Он поднял руку, точно поражал реку. — Потом быстрота… сейчас, сейчас, у меня мелькает план. Я буду готов, но я должен знать, о чем идет речь, по долгу дела, я должен знать, что в шляпе, что превращает ее в вещь полноценную.

Он наклонился к Василию Васильевичу и застыл, изобразив рожу непередаваемую, но искреннюю. Василий Васильевич взирал на растопыренные его глаза тоскливо и сгорбившись.

— Я не могу пояснить это, — задыхаясь, отвечал он, — пока не поверю, что вы серьезно добра мне желаете. Не могу.

Рогулин взмахнул руками, точно отгоняя от себя все недостойные подозрения.

— Я понимаю: семейная тайна; в святом семействе — незаконная дочь, выписка из загса и прочее. Портрет любимой особы.

— Насмехаешься? — грустно и громко всхлипнул Василий Васильевич.

Рогулин не обратил внимания на его грустное топтание. Он бродил между кустами и, срывая листья, грыз их и бросал. Он наслаждался положением. Мысль его бежала, спотыкаясь, по самым непутевым извилинам мозга и вдруг осветилась так, что он подпрыгнул, повернулся и почти в экстазе сказал:

— Вы видите реку перед собой?

— Вижу, — прошептал Василий Васильевич, и в груди его выросла ледяная гора.