Многоцветные времена [Авторский сборник]

— Что ж, не нравится? — заметила его движение Устинья. — У нас винный еще не поспел. А этого — воловьего ока — мало.

Безо всякого перехода она обняла его плечи и прошептала, как бы упрекая:

— Что ты с гусаком этим связался? Не знал, кому капитал доверить?

Слабевшая воля Василия Васильевича пробовала проявлять себя, но напрасно: он сообразил только, что в кратчайший этот срок Рогулин наболтал о нем такое, что он, пожалуй, живым не выйдет из этого дома.

И тут же, взглянув на темно-медные губы Устиньи и страшные глубокие глаза, он неожиданно вынул из кармана пятерку и положил ее на стол.

— Убери! — сказала она… Рука ее взлетела перед его лицом, и пятерка растаяла, точно он не вынимал ее никогда.

— Пей! — сказала казачка, доставая из-за себя новую кружку с пенящейся тьмой самогона. Он выпил залпом, и необыкновенное томление подняло его с табуретки.

— Сиди, сейчас, — сказала Устинья, забирая на поднос посуду и поворачиваясь к двери. Она икнула и ударила об пол ногой.

— Что ж ты икаешь? — спросил он, шагая к ней и стараясь схватить ее.

— Вся серость скоро выйдет, чистая буду, — весело отвечала она, вытерла губы рукавом, вышла и, вернувшись, сейчас же расстелила тюфяк и раскинула одеяло. Василий Васильевич скинул с грохотом ботинки. Нагнувшись к полу, увидел он на полу большое белое пятно, и вдруг его обожгло: по полу, в пестрых переплетах теней, в гривах тумана плыла его шляпа, сокровище и душа его. Она плыла к столу, завернула за ножку и бросилась к двери, молча и подпрыгивая на серых волнах.