Пересекая Африку

Отсутствие пагази продолжало вызывать задержки, и в конечном счете мне пришлось оставить мысль о движении на Уджиджи по прямой дороге, обнаружив, что ни одна душа не последовала бы за мной, упорствуй я и такой попытке. В соответствии с этим я решил пойти кружным путем, через Угунду, и попробовать пройти по дороге, лежащей между общепризнанным маршрутом и тем, которым шел Стэнли[111].

Все остававшиеся консервированные продукты, за исключением банки супа, банки рыбы и двух пудингов с изюмом (которые я сохранил на случай возможного празднования Рождества), были теперь выброшены, чтобы облегчить тюки. Ибо, каким бы расточительством это ни казалось и как ни жалко было мне оставлять то, что впоследствии могло бы оказаться для нас жизненно необходимым, было очевидно: единственная наша надежда благополучно достигнуть гавани заключается в том, чтобы сколь только возможно облегчить корабль. К тому же совсем рядом было несколько крупных деревень, так что голодная смерть не смотрела нам в лицо.

27 ноября я набрал сотню пагази на 110 тюков и двинулся к Теме, большому селению в четырех милях от нас, оставив Бомбея, чтобы переправить все прочие тюки с теми людьми, которых он наймет на этот день. Мимо двух больших деревень мы прошли с развевающимся флагом и боем барабана, который я добыл в надежде воодушевить своих людей небольшим шумом. Однако все население деловито занималось подготовкой полей для следующего урожая, так как начались дожди; и, таким образом, эта попытка демонстрации оказалась несколько скучной.

Бомбей продержал меня в ожидании в Теме следующий день вследствие того, что несколько человек удрало обратно в Квихару; а когда он явился, мы пребывали в еще большем затруднении, чем до того.

Я был поражен, увидев турка, служившего солдатом под началом Абдаллаха бен Насиба и разместившегося здесь с целью закупки провианта для белуджей в Квихаре. Он родился в Константинополе, поступил в турецкую армию и присутствовал при открытии Суэцкого канала. В Египте он дезертировал и попал на Занзибар, очевидно не больно хорошо себе представляя каким образом; оказавшись в это время без средств к существованию, он завербовался в число белуджей Сейида Баргаша. Турок, видимо, был очень доволен своим положением, но все еще сохранял тягу к Константинополю и сказал мне, что намерен когда-нибудь туда возвратиться.

Поскольку побольше пагази, чем прежде, предложило свои услуги, я позволил себе робкую надежду на то, что есть возможность хорошего старта наутро. Но за ночь их скрылось свыше 20, и только с большим опозданием мне удалось снова начать движение.

Трехчасовой переход по холмистой местности, где селения и росчисти чередовались с джунглями, привел нас в Касекеру — место смерти бедного Диллона. Я безуспешно надеялся узнать от туземцев, где похоронен мой старый однокашник, чтобы я смог посетить место его последнего успокоения и установить какой-то знак там, где он лежит. Никто не смог ничего сообщить мне об этом.

Встретив Мёрфи, я узнал, что он похоронил Диллона в джунглях из страха (хотя и совершенно напрасного!), как бы туземцы не осквернили его могилу. Я узнал также, что как раз перед кончиной бедняга уничтожил те письма, какие я дал ему для доставки на побережье; так что я сразу же приступил к писанию еще одного отчета об истории и перспективах экспедиции.

Несколько людей Мёрфи пришли с сообщением, что тот остановился в двух днях пути впереди, и, так как из его палатки украли какое-то количество ткани, он послал к Саиду бен Салиму за дополнительной тканью, что дало бы ему возможность продолжить свой путь к побережью.

Касекера — большое и чистое селение, хижины в нем с плоскими крышами, и оно окружено наружным частоколом. А внутри малого частокола находилась огромная круглая хижина — резиденция вождя; им была дочь Мкасивы, вождя всей Уньяньембе. Просторные веранды располагались перед многими домами; некоторые из домов были обмазаны разноцветной глиной, которая образовывала узоры.

Снова я должен был ожидать Бомбея; а в день его прибытия шел дождь, слишком сильный, чтобы мы могли продолжать путь. Но 2 декабря мы выступили — после обычных неприятностей: девять человек исчезли сразу же после раздачи пайков. Аскари тоже склонны были причинять хлопоты, выдвинув как претензию то, что нести флаги и барабан — не солдатская работа, а дело пагази. Бомбей очень меня раздражал, поощряя аскари в их смешных претензиях. И только после четырех часов тяжкой работы я смог двинуть караван (но без барабана).

Другие аскари сворачивали свои подстилки, одежду и наличные вещи так, чтобы они изображали тюки с тканью, и помещали их среди грузов. А из-за того, что они были намного легче, чем ткань или бусы, пагази эти тюки и выбирали, обнаруживая большое желание их нести вместо предназначенных им.

Короткий переход через лесистую местность привел нас к Кигацде, последней деревне Уньяньембе; а между нею и Угундой, следующей областью Уньямвези, лежал шестичасовой марш через девственный лес.

Для предотвращения дальнейшего дезертирства я поставил часовых у каждого входа в деревню. Но предосторожность эта оказалась тщетной, и 25 человек удрали; обрывки их скудной одежды на верхушках палисада показывали, какой путь они избрали.

Дожидаться беглецов — значило бы вызвать большую задержку и, вероятнее всего, потерю гораздо большего числа людей. Итак, сделав по сему поводу наилучшую мину, на какую был способен, я нанял достаточно людей, чтобы донести тюки дезертиров до первой деревни в Угунде, где, как уверяли, обычно достают пагази. Я также отправил гонца к арабам в Квихаре и Таборе, сообщив о числе сбежавших, большая часть которых была известна как люди, живущие на побережье.

Идя по лесистой местности с красивыми открытыми полянами, с деревьями, покрывающимися свежей листвой, и молодой травой, одевающей нежной зеленью участки, которые были выжжены в сухой сезон, я чувствовал себя лучше, нежели в любой момент со времени оставления Квихары. И, к своему удивлению, я обнаружил, что способен идти по тенистой тропе, не страдая от усталости. Отдыхали мы около нескольких луж с чистой свежей водой. Один из грузовых ослов, оценив прелесть купания, вошел в лужу и, улегшись, начал кататься в воде. Как ни приятно было животному, но купание оказалось вредно для груза, состоявшего из разнообразных вещей, ботанической бумаги и т. п.

Возобновив движение, мы через несколько часов достигли большого селения в центре обширных возделанных земель. Это была резиденция Мримы Нгомбе, вождя Угунды; деревня именовалась Квикуру — это название неизменно дается селению, в котором живет вождь округа в Уньямвези.

Так как люди, несшие мою палатку и кухонные принадлежности, отстали, я укрылся от солнечных лучей в деревенском общественном доме, где стал центром внимания удивленной толпы. Почти в каждой деревне Уньямвези есть два таких общественных дома — или, может быть, их правильнее назвать «клубами», — по одному для каждого пола[112]. Тот, что предназначается для женщин, для чужих закрыт; но в доме, посещаемом мужчинами, всякого заметного путешественника приветствуют вождь и старейшины. Как только мальчику исполняется семь или восемь лет, он освобождается от власти матери и большую часть времени проводит в клубе, где он обычно питается, а часто и ночует. Эти дома, в общем, просторнее и лучше (построены, чем остальные хижины, и значительную часть интерьера занимают постоянные нары.