Пересекая Африку

Когда Диллон решил возвратиться на побережье, Мёрфи (благородно вызвался продолжать «путь со мной. Но я не принял его предложения ввиду больших затруднений с получением пагази; к тому же я был убежден, что единственный шанс экспедиции на движение вперед заключен в ее сокращении до минимальных пределов.

Иса и Бомбей настолько перессорились, что сделали невозможным сохранение в караване обоих; и первый, узнав, что его брат — переводчик на борту одного из патрульных кораблей ее величества — был убит в Килве[109], пожелал вернуться ради матери, у которой теперь не стало сына на Занзибаре. Я очень жалел, что теряю Ису, ибо он был весьма полезен и содержал в порядке отчетность по израсходованным товарам, будучи притом в высшей степени методичным и пользуясь заметным влиянием на людей.

Конечно, Бомбей был верен и тверд в привязанностях. В самом деле, он мне напоминал старого шотландского слугу, который, когда хозяин ему говорит, что они должны расстаться, отвечает: «Не, не! Я не уйду: если ты не знаешь, какой у тебя хороший слуга, то я-то знаю, какое у меня хорошее место!» Иной раз он мог неплохо (работать и оказывался действительно полезен; но обычно он боялся людей, и проклятием его было пьянство.

Персонал моей экспедиции состоял теперь из Бомбея — командира; Билаля Уади Асмани — заместителя командира, сопровождаемого своим неразлучным другом Мабруки, того самого Асмани, который был проводником у Стэнли и Ливингстона, а теперь исполнял эту должность при мне; Мухаммеда Малима — моего слуги, хорошего — переводчика и портного; Хамиса — оруженосца, нанятого в Уньяньембе; боя Джеко, которого Саид бен Салим освободил, чтобы он меня сопровождал; Самбо — повара, его претензии на эту должность определялись тем фактом, что он был на английском торговом судне помощником кока; Комбо — помощника повара; отряда аскари и пагази — в целом около сотни человек, число, которое ежедневно изменяли дезертиры и вновь нанятые.

9 ноября караван Ливингстона в сопровождении Диллона и Мёрфи отправился к побережью. Мой же клич гласил: «Вперед, на запад!» Я должен был выступить первым, хотя и вынужден был оставить некоторое количество товаров под присмотром Бомбея из-за неявки пагази. Соответственно я должен был остановиться в Мквемкве, совсем недалеко от Квихары.

Вечер накануне расставания был — мрачным для нас обоих — Диллона и меня. Мы говорили о своем доме и о встрече в Англии; но я не уверен, что мы действительно тешили себя надеждой на встречу. У обоих должны были быть тяжкие предчувствия. Я знаю, что многое тревожило мой ум в тот — момент, потому что чувствовал, что здоровье мое сдает, а передо мной была только неясность. И все же, хотя тоска и боль расставания были велики, ни один не выразил словами какие бы то ни было сомнения или страхи по поводу будущего.

К этому времени я почти что ослеп от воспаления глаз и был едва в состоянии ходить из-за боли в спине; лихорадка же, которая все еще меня не оставляла, превратила меня в скелет — вес мой при выходе из Квихары составлял всего семь стоунов[110] четыре фунта.

Должен признаться, что вероятность того, что Диллон доберется домой, казалась мне большей, нежели вероятность, что я когда-нибудь снова увижу Англию. И все же я был — полон решимости продолжать путь, веря, что милость божья даст мне возможность завершить предпринятый труд. А Диллон весело говорил о пользе от перемены климата, на которую надеялся, о возвращении здоровья и, быть может, и зрения. Не предвидел я, что столь близко было тогда наше расставание навеки.

Из Мквемкве люди продолжали убегать при всякой возможности, направляясь либо — в Табору, либо в Квихару; так что я снова попросил содействия Саида бен Салима и Ибн Насибов, которые обещали прогонять людей обратно ко мне всякий раз, как это будет возможно. Я также вытребовал в Мквемкве Бомбея, заменив его в Квихаре Билалем, так как за Бомбеем требовался мой личный (присмотр, если я хотел удержать его в должном виде.

Возвратясь после этого визита к Саиду бен Салиму, я с удивлением обнаружил в. своей палатке Мёрфи. Он пришел за каким-то лекарством для бедного Диллона, на которого в дополнение к прежним болезням напала дизентерия. Мёрфи, однако, сказал, что они намерены отправиться не откладывая; была подготовлена переноска Диллона на носилках.

Я просил, чтобы за мной послали немедленно, если только Диллону станет хуже, чтобы я мог его навестить. Но на следующий день ко мне пришли некоторые из людей Ливингстона с радостной вестью, что Диллону лучше и что они собираются выступать на следующее утро.

Сумев с немалыми усилиями извлечь свои товары из Квихары, я снял лагерь в (Мквемкве и направился в Итумви — большое селение, лежащее на прямой дороге в Уджиджи. Но, располагая носильщиками лишь для половины своих — грузов, я здесь испытал те же хлопоты и задержки, что и — в Мквемкве. На бумаге и судя по пайкам, было около 20 человек сверх числа тюков; но всякий раз, как мы выступали, многие отсутствовали. Билаль был послан поискать отлучившихся и оказался достаточно удачлив для того, чтобы вернуть полдюжины, но, когда он возвратился, оказалось, что не хватает 20 других.

Это утомительное и раздражающее поведение людей задержало меня в Итумви до 20 ноября, когда я сократил количество тюков за счет перепаковки и выбрасывания провианта, сохранявшегося для собственного моего употребления, и, естественно, оставив значительно меньше груза, нежели было в Мивемкве.

Я рассчитывал — получить некоторое содействие от вождя Итумви и попытался завоевать его симпатии, заверяя, что Англия — друг черного человека, она желает всех людей видеть свободными и делает все, что только в ее силах, чтобы прекратить работорговлю на побережье.

«А что же тогда, бедные арабы будут делать работу за рабов, если вы прекратите торговлю?» — вопросил вождь. Хоть и соглашаясь, что рабство — очень плохая вещь, и говоря, что никогда не продал ни единого раба, он все же признал, что иногда покупал их.

Когда мы выступали из Итумви, гонец от Мёрфи принес ужасную весть о кончине 18 ноября бедного Диллона, вызванной страшным действием африканской лихорадки. По какой-то несчастной случайности в пределах его досягаемости оставили оружие. И в бреду лихорадки и от невзгод из-за осложнения болезней, которыми он страдал, Диллон выстрелил себе в голову.

Как ни безумно тяжко останавливаться на этом сюжете, я думаю, будет только справедливо подчеркнуть, что лишь те, кто испытал эту лихорадку, могут понять те невероятные фантазии, какие охватывают ум. Временами, хотя я и не терял сознания полностью, мне казалось, будто у меня две головы и я не могу жить в таком состоянии. Вес был настолько велик, а впечатление — настолько отчетливо, что я испытывал соблазн любыми средствами избавиться от второй головы, но не имел ни малейшего желания положить конец своему существованию.