Prudentia [litres]

Леодегарий был спокоен. Но если спокойствие Лаубера было спокойствием змеи, высматривающей слабое место, чтобы впрыснуть свой смертоносный яд, спокойствие графа Вьенна выглядело противоестественным и пугающим, как непроницаемое спокойствие мертвеца.

Его водянистые глаза взирали на мир с безразличием сомнамбулы, что в сочетании с сонной рыбьей полуулыбкой, не сходившей с его лица, подчас производило на собеседников странное впечатление. Даже когда он переводил взгляд с одного предмета на другой, его взгляд неспешно плыл, словно встречая на своем пути сопротивление какой-то плотной среды. Граф Вьенн редко говорил, а если размыкал уста, то часто делал это невпопад или не вовремя, производя впечатление человека, который с трудом понимает язык, для которого все слова похожи друг на друга и – все вместе и каждое в отдельности – не представляют ни ценности, ни интереса.

Гримберт находил, что Леодегарий похож на сервуса, человека, на которого Святой Престол наложил Печать Покаяния, вырезав половину нейронных связей в мозгу и превратив до конца жизни в жалкий биологический автомат, способный лишь к простейшим действиям. Но в мире нет ни одного сервуса, наделенного графским титулом. Скорее, Леодегарий был человеком, слишком много времени проведшим в мире своих фантазий. Или неспособным найти из него выход.

Меньше всего на свете Гримберту хотелось бы оказаться в этом мире или посмотреть на него со стороны. Три года назад из графского дворца сбежала девушка, взятая туда накануне горничной. В обслуге каждого замка содержится множество горничных, вне зависимости от количества зал, преимущественно молодых и симпатичных – в империи это никогда не считалось предосудительным. Но эта девушка выглядела так, будто заглянула в ад – и провела там достаточно много времени, чтобы полностью рехнуться. Поседевшая за одну ночь, лязгающая зубами, дрожащая, точно после тяжелой контузии, она чудом добралась до городской церкви. Шпионы не смогли передать, о чем она говорила с отцом-исповедником, но Гримберту стало известно, что на следующий день епископ Вьеннский пришел в такую ярость, что вознамерился отлучить Леодегария от лона церкви и сквернословил, как пьяный ландскнехт.

Дело удалось замять лишь папскому нунцию, спешно прибывшему из Аахена. Закончилось все мирно – казначей графа пожертвовал епископату три тысячи золотых флоринов, а сбежавшая девушка скоропостижно скончалась от какой-то запущенной нейронной болезни. Как бы то ни было, Гримберт испытывал непреодолимое отвращение, встречаясь взглядом с безмятежными глазами графа Вьенна. В их полупрозрачной оболочке плавало нечто, к чему подсознательно не хотелось прикасаться.