Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Потом он рассказывал мне о своем пребывании среди русских, и я подумал тогда, что этот молодой американский парень многое увидел и понял в России, над многим думал. В каком-то месте своего рассказа он засмеялся и сказал, что его зовут Джимом Робертсоном, но что русские очень туги на запоминание иностранных имен и потому звали его Иваном.

Более курносого русского Ивана трудно себе представить. Потом, кажется, уже на следующий день, я назвал его Дживаном, соединив английское и русское имена. Он остался очень доволен этим соединением, и так оно пошло дальше. Даже Штокман называет его герр лейтенант Дживан и, кажется, уверен, что это его настоящее имя.

Вот, пишу, а сам всё время думаю о Шувалове. Казалось бы, что мне за дело до того, как он выглядит. Вот уж вопрос, который совершенно ни к чему, а я всё время возвращаюсь к нему. У Шувалова какой-то плотоядный рот — толстые, очень красные и всегда мокрые губы. Когда он кричит, в уголках его рта пузырится пена, и это очень противно. Противно и то, что у него так узко поставлены глаза, но я об этом уже говорил. Да, глаза — из-за них Шувалов всё время держится в моей памяти. Это потому, что в его глазах, вовсе уж неожиданно, я вижу страх. Если я упорно, не отрываясь, гляжу ему навстречу, его глаза начинают бегать, и он, как мне кажется, делает над собой усилие, чтобы выдерживать мой взгляд. Чего он боится? Ведь еще немного, совсем немного, и меня выдадут, и я буду в его полной власти, и я предельно беззащитен, и я обречен, и он знает всё это, а между тем в его глазах страх.

Выдадут, какое все-таки неточное слово! Вернее было бы сказать — убьют, но это, по-видимому, звучит слишком вульгарно. Американцы меня не убьют, а всего лишь выдадут и будут после этого думать, что если я убит, то они никакого отношения к моему убийству не имеют. Надеюсь, что Дживан не будет хитрить с самим собой — он для этого, как мне кажется, слишком хорош. К тому же он знает, что меня ждет при возвращении к своим. Как то он рассказывал мне о соглашении. Сказал, что Сталин предвидел, что после войны ему нужно будет получить назад таких, как я, а Рузвельт вряд ли понимал, что он подписывает. Репатриация советских граждан на родину — звучит благочестиво, а по смыслу — первостатейный грех. Я же не просто советский гражданин, а рангом повыше — военный преступник. Бенсон тянет дело, хотя Шувалов так ясно и убедительно доказывает, что я — военный преступник. Я думаю, что тянет больше по профессиональной привычке ничего быстро не решать.