Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Когда я гляжу на Бенсона, мне иногда хочется сказать ему, и если бы я сказал, то получилось бы что-нибудь вроде следующего: Благополучные человеки благополучных стран, сказал бы я ему и всем им, что вы знаете о нас, русских? Договорами, соглашениями, волей к примирению со злом от чувствуемой лжи отгораживаетесь? В Шувалове видите полковника советской армии, а ведь он — чекистский плевок вам в лицо, завернутый для приглядности в мундир союзной армии. Мундир вы видите, плевок ощутите позже. Исполните всё то, что требует от вас Сталин, от правды отвернетесь, а формальности соблюдёте в лучшем виде. Небось, думаете — во имя союза. С кем союза? Спроси вас, и вы скажете — с русским народом. А разве я и необозримое число таких, как я; разве Власов, все, кто до него протестовал и боролся и кто после него и нас будет протестовать и бороться, разве все мы менее русский народ, чем Сталин и тысяча правящих нашей страной и, правя, презирающих ее, обманывающих, лгущих ей? Благополучные человеки благополучных стран, что вы знаете о нас, русских?

Начинает светать. Скоро из ночи выйдет караван далеких скал, всё поплывет за окном, и вместе со всем поплыву и я — в неизвестность. Но еще есть время, может быть целый час, и я теперь засну.

______________________

Вот, отпал и еще один день. Утром ничего особенного не было, мир всё также двигался за окном, и это вселяло в меня непонятную радость, радость каждого моего утра. Опять дрался с другими птицами Яростный, опять кричал Штокман, и было еще одно заседание, в котором говорил больше Шувалов, чем я. Оно началось с того, что стенографист прочитал с ленты мое вчерашнее признание. Я увез в Германию неизвестное мне, но очень большое число советских граждан. Бенсон спросил, подтверждаю ли я это, и я ответил, что подтверждаю. Потом меня спрашивал Шувалов и так ловко, что в его вопросах и моих ответах была только поверхность правды, нужная ему. Преступник Суров увез советских граждан в Германию, это всё. Даже то, что увез я их не из России, а из Польши, и, конечно, то, что я тут не играл решающей роли, он умел затушевать. Он спрашивал, были ли среди этих советских граждан женщины и дети, и я признавал, что да, женщины и дети были, много женщин и детей. Умирали ли они в пути? Да, умирали. Предоставлялась ли им пища, давались ли места для отдыха, оказывалась ли медицинская помощь больным? Шувалов спрашивал всё это, а я подтверждал — пища не всегда была, мест для отдыха на всех не хватало, медицинская помощь оказывалась редко. Потом он спросил, шли ли советские граждане под конвоем вооруженных власовцев, и я признал, что вооруженное сопровождение было, не конвой, а сопровождение.