Джентльмен Джек в России

Истинный британский джентльмен, Листер редко кого-то хвалила и, даже когда хвалила, цедила сквозь зубы: «мило», «достойно», «неплохо». Но здесь, в тюрьме, не сдержалась — затараторила, совершенно по-женски, комплименты, чем еще больше смутила скромнягу Гааза. Она была взволнована, поражена — нет, она была убита наповал. Она ведь знала, что такое тюрьмы — бывала во многих. У Анны был пунктик, традиция, если угодно, — осматривать темницы в городах, куда она впервые приезжала. Она не в силах забыть этих несчастных англичанок, изгаженных, избитых, в липком дырявом рубище, в кандалах, — как они копошились в вонючей соломе, как стонали, просили о помощи и жили лишь до тех пор, пока их кормили родственники или случайные добрые люди. Она видела эти страшные гигантские колеса в центре тюремных залов. Они издавали душераздирающие звуки, когда их вращали десятки арестантов, взбиравшихся вверх по деревянным зубьям, — если узник падал, он ломал ноги. Или как они бесцельно часами перетаскивали пушечные ядра — с одного места на другое. Эти наказания придумало гуманное британское общество — так человека лишали сил, голоса, превращали в забитое животное. И здесь, в России, в стране рабов и крепостничества — строили тюрьмы, жизнь в которых была лучше, чем на свободе. Парадоксально! И русский царь — не злой поработитель. Он заботился о заключенных. Анна едва бы в это поверила, если бы не увидела все своими глазами. Она была ошарашена, не могла найти нужных слов. Она горячо трясла пухлую руку доктора Гааза — благодарила, желала успехов.

«Merci, — отвечал смущенный доктор, — даст Бог, управимся». Он часто поминал Бога. Верил в него глубоко, фанатично. Пока они с Анной переходили из одной больничной палаты в другую, он, склонив голову набок, уютно уложив, словно пастор, руки на подвижном животе, поинтересовался, часто ли она ходит в церковь. Пересказывая путаную жизнь сумрачного арестанта-троеженца, бывшего дворянина, неплохого в общем человека, осведомился, сколько раз на дню она молится. И когда Анна хвалила его и осыпала комплиментами, он вдруг спросил — какого она вероисповедания. Листер не выносила разговоров о религии. И только фыркнула в ответ. На это Федор Петрович причмокнул по-немецки «nun gut», «ну-с, хорошо-с», извинился учтивым поклоном, оставил гостий и через минуту вернулся с книжицей в картонном переплете — Новым Заветом на французском языке, его скромным подарком на память о тюрьме. Такие же, на русском, доктор Гааз лично выдавал арестантам перед этапированием. Их печатали в Петербурге на средства щедрого Британского библейского общества. На титульной странице доктор написал: «Боже милосердный! Прости меня грешного!», дата, росчерк.