Джентльмен Джек в России

Глаза их начальника, немецкого доктора Гааза, тоже были серыми, но другого, нездешнего, небесного оттенка, с задорными солнечными бликами и невысказанной светлой печалью — глаза мудрого ребенка или монаха, умеющего сострадать и скрывать свою боль.

Доктор Гааз был необычным, светлым человеком, почти святым. Люди в серых арестантских робах его очень любили. Федор Петрович, как его называли по-русски, по-семейному, был талантливым доктором — выучился в Германии, практиковал в Вене, но богатому европейскому кабинету предпочел необустроенные больничные казематы России. Приехал в Москву в 1802-м, занялся частной практикой, во время войны с Наполеоном вместе с русской армией дошел до Парижа. После вернулся в Первопрестольную, получил пост главного врача и развернул сумасшедшую деятельность: открыл первую глазную лечебницу, первую больницу для неотложной врачебной помощи, боролся с трахомой и холерой, стал главным врачом московских тюрем, великим реформатором пенитенциарной системы и организатором казематов нового типа.

Но доктор Гааз совсем не походил на тюремного доктора. Забавный, неуклюжий, шарообразный, с детским открытым лицом, младенческой улыбкой на пухлых губах, в странном клоунском рыжеватом парике, который он каждое утро напудривал, но мука сбивалась в комочки, осыпалась на плечи фрака. Он весь был словно из эпохи Людовика — любезный, но без приторности, обходительный, деликатный, очаровательно картавый и легкий, несмотря на тучность и преклонный возраст. Он по-старинному кланялся, отставляя пухлую ножку, носил старорежимные шелковые кюлоты, белые чулки и растрескавшиеся черные туфли на стоптанном французском каблуке. Фрак его был таким же очаровательно старым — непонятного темного цвета, с короткими засиженными фалдами, измятыми рукавами с белесыми потертостями на локтях. Воротник бахромился на углах, одна костяная пуговица висела полумесяцем, остальные еле держались на полусгнивших растянутых нитях. К верхней левой петлице была привязана замасленная буро-черная ленточка. На ней танцевал бордовый крестик — орден Святого Владимира 4-й степени. Гааз им очень гордился, хотя его заслуги давно уже переросли статьи капитула и не имели степеней.

Федор Петрович не умел выбивать награды, но умел выбивать дурь из подчиненных и деньги из начальственных лиц. Когда добрейшему, круглейшему доктору Гаазу начальственное лицо отказывало, он бесился, багровел, становился похож на раскаленное чугунное ядро — летел в департаменты, разносил в щепы лень, безразличие, чертову бюрократию. Огненным шипящим ядром Гааз врывался в особняки первых сановников — пугал геенной огненной, громыхал цитатами из Писания, шлепался на колени и шипел, шипел, угрожая взорваться, если ему не выпишут разрешение, не выдадут предписание, не помогут деньгами. Однажды целый час выпрашивал у градоначальника князя Голицына средства на тюремную больницу. Уговаривал, плакал, цитировал Библию, шипел. Князь осерчал: «Гааз, вы мне надоели, я сейчас позову охрану — вас выставят за дверь». — «Тогда я влезу к вам в окно!» — не растерялся доктор. И этими словами растрогал губернатора.

Ему верили — давали деньги. И все до копейки Гааз тратил на больных и арестантов. Когда не хватало, брал из своих, когда они заканчивались, закладывал вещи — так исчезли его великолепная коляска, четверка лошадей, породистая мебель, подмосковный особняк. Над ним зло потешались, придумывали анекдоты, сочиняли пышные доносы. Но Гааз не замечал усмешек, не обращал внимания на завистников. Он все и всех прощал.

Тюрьмы при нем преобразились. Доктор расширил и утеплил казематы, выстроил нары. Каждый заключенный получал набитый соломой матрас, который меняли раз в полгода. Гааз делил арестантов по возрасту, полу и преступлениям — серийные убийцы никогда не сидели вместе с малолетними воришками. Он придумал особый, так сказать гуманный, тип кандалов — с кожаной обивкой, не натиравшей ноги. Добился, чтобы заключенным не выбривали половину головы — это средневековье, это оскорбительно натуре человеческой. Он каждую неделю лично обходил тюрьмы, встречался с подопечными, собирал их прошения, утирал слезы своим лавандой пахнущим батистовым платком, дарил мальчишкам солдатиков. Этот рыхлый, круглый, неуклюжий человечек, страдавший одышкой и ревматизмом, резво бегал и работал без устали. Но говорить об этом не любил.

«Много трудностей, но, слава Богу, управляемся», — скороговоркой выпалил Гааз и улыбнулся Анне небесно-серыми глазами. Он понравился Листер сразу, с первых своих картавых тра-та-та, с первого выразительного подкупающего взгляда. Он встретил англичанок у порога пересыльной тюрьмы — как всегда, в кюлотах, парике, во фраке с танцующим крестиком в петлице. Здесь жил и сам — в двух казематных комнатках. В одной устроил спальню — походная железная кровать с матрасом, потертый косоногий столик, деревянное распятие и блеклая копия рафаэлевской Мадонны на стене. В другой был кабинет — стол посолиднее, но такой же хромой, изъеденное мышами кресло, косые полки с книгами. В углу, словно журавли, загнанные в вольер, стояли бронзовые телескопы. Ночами, когда болела душа и не спалось, доктор Гааз выбирал один, ставил перед распахнутым окном и в глубокой тишине, зачарованный и совершенно одинокий, наблюдал холодное непостижимое звездное небо, которое так его манило и иногда лучилось в его детских печальных глазах.