Джентльмен Джек в России

Погода стояла необычно теплая — всего четыре градуса ниже нуля. Но Анна и Энн боялись капризных русских морозов, которые имели дурное свойство «нагрянуть» и «ударить», в общем, застать врасплох. И потому они надели «chelats — казачьего типа накидки с рукавами из дубленой овчины».

Выехали в 12:30 дня. Около трех миновали село Пушкино. Анна нетерпеливо открывала окно и всматривалась — так хотелось увидеть хоть что-то, пролесок, горелые избы, стаю волков. Но ничего, только снег да снег и скупая туманно-бледная линия горизонта, сливавшаяся с холодным тускло-серым подтаявшим небом.

Мысли виляли, прыгали, повторяя нервный бег тряской кибитки. Сначала Анна красиво думала о высоком — о России, ее достоинствах и бедах. Сочинила максиму в духе Гоголя: «Этой стране нужны хорошие дороги и умные судьи». Потом перескочила на путешествия, вспомнила почему-то свою безропотную французскую горничную Южени — бедняжка никогда не плавала на пароходе, боялась воды, страшно мучилась морской болезнью, когда они пересекали Ламанш, держа курс на Англию; вспомнила, как они потом сидели в муторной душной почтовой карете, считая минуты до Йорка… Русские тоже любили путешествия, но, несмотря на здешние необъятные просторы, странствовали ничтожно мало. И Анна решила, что «мужчины в России путешествуют лишь потому, что так надо, а дамы лишь тогда, когда им надо».

Пейзаж оживал, показались хвойные перелески, холмы с робкими проталинами, черные купола церквей. Они заехали в кособокую деревушку — подковать кобылу. Но ни одного кузнеца не нашли — то ли здесь они не водились, то ли все были пьяны как сапожники. Отдохнули, подкрепились и тронулись в путь. Продремали до самой лавры. В половине десятого вечера остановились у пузатого осанистого гостевого дома под поновленными стенами великолепного монастыря, который европейские путеводители уважительно именовали «величайшим оплотом православия».

К ним навстречу вышаркал управляющий гостиницей, тощий монах со злым лицом древнего отшельника, будто с фрески: глаза-щелки, скулы-треугольники, ломаный штрих брезгливого носа и вместо бороды — призрачное белесое опушье с черным углом вечно недовольного рта. Он был в огромных, не по размеру валенках, замасленной фуфайке, ветхой рясе, из-под которой виднелись грубые ощипы власяницы. На маленькой голове, облепленной пегими колечками свалявшихся волос, едва держалась кособокая захватанная скуфейка.