Царь горы [СЛЭШ 18+!]

— Я был подонком и скотиной, — добавил он безжалостно, — и говорить тебе это не хотел, ну, потому что могло бы выглядеть, что я требую снисхождения или рисуюсь, пытаюсь выпросить понимание или прощение. Но я знаю, что ты умный и потому не обвинишь меня во всём этом. Я только недавно понял, что ты никогда не думал обо мне по-настоящему плохо, потому что сам ты удивительно добрый и честный. Я сперва думал, что ты глупый. Не понимаешь ничего, как жизнь устроена. Потом ты показался мне далёким, фантастическим, книжным героем, каких не бывает в жизни. Я не знал, что ты не выдумка. Я не знал другой жизни. Я не ищу себе оправданий, ты веришь мне? Веришь? — Гарри стиснул руку Северуса. — Но я не знал другой жизни! Все вокруг хотели жрать, учили жрать. И я жрал! Я и сейчас… Я только могу надеяться, — поправился он, — что сейчас чуть меньше мерзавец, чем был пару месяцев тому назад. Но я больше не боюсь думать об этом, потому что я… знаешь, я видел собственное дно и дерьмом, большим, чем я уже был, я быть не могу. Оказывается, это очень полезно и снимает всю эту шелуху из карьер и понтов — добраться до самого своего низа, когда презираешь и ненавидишь себя настолько, что дальше остаётся только умереть или подняться. Я об этом, — он взял руку Северуса и положил её себе на сердце. — Здесь есть путь, — проговорил он, не открывая глаз. — Я узнал, китайцы называют его Дао. Если и есть в нашем существовании смысл, то он один: мы приходим научиться любить. Это трудная дорога, потому что, я уже сказал, мы принимаем за любовь всякое разное. Постепенно начинает казаться, что любить — это не главное, что есть более важные и значимые вещи, и тщеславие становится приятнее любви. Заменяем любовь высоким постом или банковским счётом и тем заставляем окружающих демонстрировать нам нечто, похожее на любовь. А потом презираем тех, кто говорит о любви, верит в неё, даёт её. Считаем их жалкими. Идиотами, — Гарри чему-то улыбнулся. — Обвиняем в оторванности от реальной жизни, ведь она жестокая и грубая, и надо грызть, рвать зубами. А любви и для своих-то не хватает, не то что для чужих. Всё потому, что мы очень рано становимся обижены нелюбовью, ведь мы не ищем любовь в себе, а ищем у других, кто тоже её пока не нашёл. Разве не хочется рядом собственного идиота, который спасёт от нелюбви? Мы отчаянно хотим, чтобы нас любили, но сами-то не много думаем, как научиться любить самим и спасать самим, и в конце концов попадаем в тот же замкнутый круг: принимаем веру в отсутствие любви, убеждая себя и других, что бога нет, любви нет, искусства нет, смысла нет, а есть только мазня и дешёвка, случайность и ненависть, только одна пустая и страшная дорога. Я так и вижу, как люди идут по ней, идут, как каторжники в цепях, повесив головы и едва переставляя ноги. Идут все вместе, но совершенно одинокие. Они знают только, что обречены и впереди не ждёт ничего, кроме бессмысленной боли. Я хотел бы убедить их, что это не так, что любовь существует и существует смысл, что есть нечто, настолько прекрасное, отчего хочется плакать, одновременно дышать и не дышать, и ради этого стоило жить и умереть. Я видел это! Я видел! Я знаю, что оно есть, и чтобы увидеть его, даже не нужны глаза, но я не умею убеждать. Слова… Слова! Слова глупые и слабые! Твоей музыке удаётся это гораздо легче. Теперь я знаю, что слышал у Мендельсона и у всех тех композиторов. Я видел их глазами тоже. Просто теперь я могу рассказать об этом словами. Они созрели во мне, выпарились из того проклятого киселя в голове. Но я видел не только это, самое прекрасное, я видел и то, самое ужасное, когда нет ничего, совершенно ничего и остаётся только злоба, смерть и пустота. Ты был прав. Мы все вместе и каждый в отдельности проходим один и тот же путь, выбираем между любовью и ненавистью, между смыслом и бессмыслицей, между старыми словами «бог» и «дьявол». Кто-то долго, кто-то быстро, кому-то приходится застревать в самом начале. Но теперь я знаю, что этот путь нельзя пройти силой, плывя против течения, — можно только покориться ему, приняв в себя окружающий хаос. — Гарри на мгновение замолчал. — Ты научил меня этому. Ты привёл меня туда, где я должен был выбирать. Я увидел тебя и выбрал тебя. Я хотел тебя как часть моего пути и хотел быть частью твоего. Не потому, что ты говорил мне слова или был убедительнее других, а потому, что у тебя сердце огромное, как солнце. Ты выслушал меня и не отнёсся к моим словам равнодушно. Ты… простил меня. Если потребуется, у меня достанет сил наизнанку вывернуть землю и пройти свой путь, не сожалея о прошлом, но я не знаю, как позвать тебя идти со мной. Я хочу что-то дать тебе, но боюсь, что нечего. Я боюсь, что моё сердце слишком мелкое, оно никогда не дорастёт до твоего, и ему не хватит сил поколебать твоё. Я не настолько образованный, не такой честный и добрый, я не знаю, чем сравниться с тобой, но могу попытаться. Я только учусь, но теперь я знаю мой великий алгоритм, а самое удивительное, что он, оказывается, существует. Жаль, нет таких университетов, где обучают человеческое сердце.