Царь горы [СЛЭШ 18+!]

— Ты сам не понимаешь, что говоришь.

Северус, помолчав, добавил:

— Гарри, ты всерьёз думаешь, что я определяю тебя по твоим навыкам выживания в этой... школе мафии или уровню твоего образования? Я определённо считаю тебя умнее большинства твоих сверстников, и меня совершенно не заботит, можешь ли ты различить «всех троих Штраусов». Меня беспокоит другое. Ты не задумываешься о том, что теперь будет?

— Я тебя люблю.

Произнести это, как всякую правду, оказалось легко. Гарри внимательно разглядывал пальцы Северуса в свете знакомого торшера.

— Помнишь, — вдруг проговорил Гарри задумчиво, — я говорил тебе, что не верю. Ну, что любовь существует. Я о ней думал, что она глупая и унылая и сбивает с ног только девочек или тупых подростков. А взрослые люди не должны умирать от любви. Они должны строить семьи и карьеры, рожать детей и кормить этих детей. Должны быть рассудительными, — проговорил Гарри по слогам. — Всё слишком сложно, слишком много серьёзных дел и забот, и любви вроде как не место в такой жизни. Нет, место есть, но любви какой-то такой… удобной или, не знаю, нормальной. Чтобы она не слишком выпирала среди остального, и её можно было повесить в свой шкаф где-то между зарплатой и навороченным телефоном. Чтобы можно было сказать тем, кто тебя знает: смотрите, у меня тоже есть любовь. Ну, как должность начальника отдела или супермодные джинсы. Никто в здравом уме ведь не станет умирать из-за джинсов, верно? Вот с этой любовью тоже так. Вроде и умирать не из-за чего.

Гарри надолго замолчал, слушая тишину. Сказать то, что он хотел, было очень трудно, но он знал, что Северус не станет перебивать его.

— Знаешь, я, наверное, умер, — продолжил он, наконец пересилив себя. — Кажется, что мне просто повезло и кто-то… Вроде бы кто-то, кто мог управлять мной, оставил меня в живых, потому что захотел этого. Но на самом деле я должен был умереть, и всё, что сегодня произошло между нами, — только галлюцинация, которая обычно бывает перед смертью. Очень приятная и такая же нереальная, потому что ты… — Гарри снова спрятал лицо, накрыв свою голову рукой Северуса, — потому что ты ни за что не сказал бы мне «да». Потому что я всё разрушил, потому что мы слишком разные, потому что я сам неправильный и живу не по правилам, потому что я любил тебя, а ты меня — нет, и никакой силой нельзя было этого изменить. Мимо любви нельзя пройти просто так — она или осияет тебя, или сожрёт, и мне казалось, я упал в чёрную дыру и меня не стало. — Он перевёл дыхание. — Я не знаю, любовь ли — главное, что есть у человека. Есть ещё важные вещи… Наверное, ты понимаешь, о чём я… Красота. Но она тоже сделана из любви. Я тут говорил с твоим Волдемортом… — Гарри замолчал в раздумьях. — А потом ходил в «Тейт модерн». Мне там аудиогид наговорил столько слов… Оказывается, люди пытались найти и назвать эту красоту — даже науку целую придумали. Но знаешь, я понял кое-что, и для этого мне не нужна теория эстетики: без любви где-то внутри ни один из этих художников не сделал бы то, что сделал, и Мендельсон бы не написал своего концерта. Они искали этой любви, что должна осиять или сожрать, и пытались рассказать о том, что при этом чувствовали. Это не любовь к еде, к природе, к человеку или к творчеству, или, может, к богу, — это любовь в принципе, её можно направить на что угодно, на пиццу, на картину, на человека или мечту, — она живёт именно в твоём сердце, неважно к чему. Явление любви. Может, именно это я назвал тогда поэзией? Я видел картины Сальвадора Дали, — продолжил он невпопад, — и меня испугала мысль, что нам очень редко открывается любовь, потому что любовь — сюрреализм. Она выворачивает и превращает одно в другое, и тогда можно увидеть, как тигры прыгают с неба, а двое слипаются в одно, как два разноцветных куска пластилина. Но мы живём в реальной жизни и вместо любви занимаемся реализмом, любовью называем приятные ощущения, но на самом деле ничего не знаем о любви, потому что к ней нельзя прикоснуться и жить дальше, оставаясь прежним. Любить вредно для здоровья — нельзя спокойно пойти по улицам, на работу, готовить ужин и лечить зубы, не думая о ней каждую минуту, потому что ты болен теперь и навсегда неизлечимым вирусом любви. Так странно умирать от любви, невыносимо страдать и быть счастливым оттого, что у тебя есть это мучение, ведь благодаря ему даже в уродстве открылась ослепительная красота. И чем сильнее я ощущаю её, чем больше люблю, тем больнее, как будто красота — это союз печали и счастья. Я не знаю, почему к безграничному счастью ведёт бесконечное страдание. Может быть, я неправильно понимаю жизнь, но я не могу теперь убедить себя, что есть вещи более ценные, чем то, что я почувствовал и осознал, — вот это превращение. — Он приподнялся и взглянул на Северуса серьёзными, ласковыми глазами. — Мне кажется, я взлетел к самому солнцу, и оно открыло мне великое наслаждение, великое делание — философский камень. И я держал его в этой вот руке, — Гарри сжал кулак, — а потом я разбился, но, чёрт возьми, я не жалел об этом ни секунды.