Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

Продолжая музыкальную метафору, первые две трети речи Гитлера имели ритм марша, постепенно их темп убыстрялся, и наступала завершающая треть, которая представляла уже скорее рапсодию. Зная, что непрерывное выступление одного оратора может быть скучным, он блестяще изображал воображаемого оппонента, часто перебивая самого себя контраргументами, возвращаясь к исходной мысли, перед этим полностью уничтожив своего гипотетического противника. У финала его речей была любопытная окраска. Постепенно мне стало очевидным, что Гитлер страдал нарциссизмом, для него толпа представляла собой некое замещение женщины, которую он не мог найти. Речь для него представляла удовлетворение от своеобразного стремления опустошиться, и для меня это делало более понятным феномен его ораторского искусства. Последние восемь – десять минут выступления походили на словесный оргазм.

Надеюсь, это не покажется слишком богохульным, если я скажу, что он многое почерпнул из Библии. Он был законченным атеистом ко времени нашего знакомства, хотя все еще пустословил по поводу религиозных верований и безусловно признавал их в качестве основы мышления других людей. Его метод обращаться к прошлому, а затем повторять базовые моменты своих идей четырежды корнями уходит прямо в Новый Завет, и вряд ли кто-то сможет сказать, что это непроверенный метод. Его политическая аргументация основывалась на том, что можно назвать «системой горизонтальной восьмерки». Он двигался вправо, критикуя, и поворачивал назад влево в поисках одобрения. Он продолжал обратный процесс и возвращался в центральную точку со словами «Германия превыше всего», где его ждал гром аплодисментов. Он нападал на бывшие правящие классы за предательство своего народа, их классовые предубеждения и феодальную экономическую систему, срывая аплодисменты левых, а затем набрасывался на тех, кто готов был забыть истинные традиции немецкого величия, к восторгу правых. К окончанию выступления все присутствующие были согласны со всем, что он говорил. Это было искусство, которым не владел никто в Германии, и мое абсолютное убеждение, что со временем оно приведет его на вершину политической власти, только укрепляло мое намерение оставаться рядом с ним так долго, насколько это возможно.