Великая эпидемия: сыпной тиф в России в первые годы советской власти

Двингер подробно передает разговор доктора с комендантом. Доктор не требует ни лекарств, ни дополнительный персонал, он осмеливается лишь попросить воды, чтобы смачивать губы лежащим в бреду, дров для печей, так как пленные были с пневмонией и обморожениями. Результат разговора: не дали ничего и никому. Ни воды, ни дров. Пленные немцы были просто обречены. «Я не волшебник!» — произносит комендант раз за разом, когда слышит просьбы о чем бы то ни было. Когда доктор просит хотя бы барак для умерших или инструменты, чтобы выкопать могилы, — получает тот же ответ: «Я не волшебник».

Юный Двингер пишет о своем отчаянии, о том, что не надеется остаться в живых и вернуться на родину. В своих мемуарах он заявляет, что считает подобное отношение к людям преступлением против человечества, преступлением против Бога и всего святого, что только можно представить. «У меня больше нет надежды выбраться отсюда, — пишет он. — Об этом я написал этот отрывок. И добавляю: J’accuse — я обвиняю! Но обвиняю не за себя, нет, даже не за своих 14 тысяч товарищей, которые на моих глазах околевают в этих ямах, — я обвиняю, чтобы предать позору тех, кто предал человеческое, то человеческое, что от Бога, как говорят священники! Опозорили не нас, для этого наши страдания были недостаточно слабыми, — они осквернили выше нас: Бога!». Через некоторое время и сам Двингер — которому тогда 18 лет — заболевает сыпным тифом, его выхаживают товарищи, он выздоравливает. Позже их в теплушках переправляют в Поволжье — в Самаре они впервые смогли помыться, хотя и далее предстояли испытания.

Безусловно, подобный взгляд «изнутри» — как военнопленные чувствовали себя там, в сыпнотифозных бараках, вроде бы оказывается несколько вне контекста нашего исследования. Двингер рассказывает о начале 1917 г., когда большевики еще не находятся у власти, к тому же плен есть плен, а война есть война. Русские военнопленные тоже страдали и болели. Однако обратим внимание на следующий момент: врачи предсказывали эпидемию, они были к ней готовы, в 1917 г. мы видим, как пленных немцев бросили умирать. Только вот сыпной тиф не смотрит, кто немец, кто русский. Комендант того лагеря смерти — в мемуарах Двингер называет его Мышонок — тоже заразился тифом. И еще Бог знает сколько людей, вступивших в контакт с пленными, когда их поезд двигался через всю Россию. Не лечить от сыпняка военнопленных означало не тушить пожар в доме и просто смотреть, как этаж за этажом — город за городом — здание — или страна — «загорится» сыпным тифом.