Великая эпидемия: сыпной тиф в России в первые годы советской власти

Так вот какой навоз для запашки, сыпняк, ты месишь и без дрожжей! Простер над жизнью людскую кару, прикинулся знойною блохой и — скачешь, скачешь по тротуару за долей, старушкою глухой.

Сыпняк — само коварство, непобедимый рок, который всех уравнивает и превращает в прах, и среди умерших от тифа нет никаких героев, идеалистов или аристократов, они — лишь изувеченная плоть. Плоть человека у Нарбута сравнивается с нечистотами. Филологи считают, что в подобных образах Нарбут близок к поэзии авангарда, для которого «производство ценностей из отбросов» является одной из основных идей. Есть мнение также, что в картине мира В. Нарбута существует не только представление о плоти как «удобрении», но человеческое тело может само выступать подобием семени, прорастая, будучи помещенным в землю[83].

Важнейшим социальным последствием сыпного тифа было изменение структуры общества: сыпняк уничтожил многие семьи. Как известно, после Гражданской Россию захлестнула волна беспризорников. Сколько их было, точно сказать сложно. По данным БСЭ, в 1921 г. число их достигало 4–6 млн, А. Б. Рожков указывает, что в 1922 г. можно говорить о 7 млн беспризорных детей[84]. Как бы то ни было, это еще одна проблема, вплотную связанная с исследованием эпидемии сыпного тифа. Беспризорные дети — это жертвы не столько войны (ведь матери остались бы живы у большинства из них), сколько эпидемии. Когда в течение нескольких дней умирает вся семья — единственный выход — идти в город, к вокзалу. Там можно пересидеть в самый мороз, там могут привезти какую-нибудь еду, там же можно что-нибудь добыть, найти, украсть… Выпросить, если повезет. Примечательно, что в это время появляется даже особая детская литературы о тифе.

«Вчера весь день Наташка просила хлеба, одну только корочку, — так начинается пронзительный рассказ А. В. Кожевенникова „Мамка искать будет“»[85]. «Брат Авдейко уговаривал потерпеть, не мучить мамку. Сегодня Наташка замолчала и только тусклыми глазами смотрела на мать». Мать ушла «добывать хлеба» и не вернулась. Дети идут на Рязанский вокзал просить подаяния, но народ настолько обнищал, что никто не подает, они скитаются по морозным рязанским улицам, кутаясь в рванье и пытаясь согреть друг друга, и в конце голодная девочка замерзает насмерть в объятиях братика. В рассказе «Слепец-Мигай и поводырь Егорка-Балалайка» мальчик водит своего ослепшего от трахомы приятеля по вокзалам, просит подаяния или хлеба, поет за милостыню. Заночевать в вокзале они почитают за необыкновенное везение. «Заснули Мигай и Балалайка в вокзале. — Теперь нас не выгонят. Ты — слепой, я — поводырь твой. Куда инвалидов? Никакой дезинфекцией не выживешь…»[86]. Дети скитаются по окрестностям, их реальность безнадежна и беспросветна. Возникает вопрос, зачем это было рекомендовано к прочтению детям младшего и среднего возраста? В конце 1920-х гг., когда массово издавалась подобная литература, было важно указать на разницу в положении детей: десять лет советской власти — и вот уже вроде бы нет умирающих от голода детей. Возможно, и сейчас актуальным было бы переиздать подобную литературу: современные дети, возможно, иначе взглянули бы на мир.