Эразм Роттердамский Стихотворения. Иоанн Секунд Поцелуи

Если великих богов позволено милости славить И радость находить в дарах достойнейших, То почему не могу я назвать свою землю счастливой? Достоин бед, кто благ своих не ведает. Индии гордость далекой — ее руноносные рощи, Араб привык гордиться благовоньями, Ладаноносным пескам богатая рада Панхея,[207] Златой рекой земля иберов[208] славится. Нил семиустьем своим процветание дарит Египту 10 И вина прославляют Рейна жителей. Африки гордость обильной — ее плодоносные недра, Кто гаванями славен, кто — товарами. Нет у меня ни в ключах, ни в реках больших недостатка, Ни в тучных пашнях, ни в лугах смеющихся. Я плодовита людьми, изобильна металлами, зверем; Не хвастаюсь, что всюду огибающий Щедро богатства дает Океан мне и дружество — небо, Что воздух так нигде не веет сладостно. Феб не спешит у меня погрузиться в закатные воды, 20 С его сестрою[209] входят ночи светлые. Разве могу пренебречь я шерстью хваленного Бета,[210] Где руно мягче белых агнцев жертвенных? Да и твои, о Мемфис, презирать чудеса я не мог бы, Но больше слава та и справедливее, Что прославлена я, Британия, Грецией, Римом, Что древностью вторым я миром названа. Но я не хвастаю этим: то было давно, а сегодня Султан на шлеме я взношу торжественно,[211] Ведь у меня есть король — честь славнейшая славного царства, 30 Король — одно лишь чудо века этого. Он одинаково сведущ в искусстве Паллады и Марса, Он битв знаток, но мир ему возлюбленней. Прочим прощая, себе ничего не прощает, — правленье Для всех — вольнее, для себя — суровее. Он полагает, что так будет лучше всего для отчизны, Он к добрым кроток, страшен лишь преступникам. Дециям не был свой Рим, своя Аттика Кодру дороже,[212] — Отчизна, что из бедствий рока вырвана. У божества и у неба такое величье, какого 40 Не знали ни Метелл, ни муж Эгерии.[213] Не было меда в речах у властителя Пилоса[214] слаще, Не больше ум, не выше был у Цезаря. Не было у Мецената десницы столь щедрой в дареньях, Иль воздержанья от кровопролития. Произошел, как считают, Эней от лона Венеры, А Сципион родился от Юпитера; Что, если б эти века моего короля увидали, С лицом прекрасным, с сердцем превосходнейшим? Не заключили б, что сам помогает людям Юпитер, 50 Здесь, в нашем скрывшись теле человеческом? Будет всегда для меня он подобен великому богу, — Отец златого века, Аполлон он мой. Всходит — и век из пределов моих исчезает железный, Вернувшись, зло Астрея все рассеяла.[215] Именно так на всем небе созвездия меркнут, бледнея, Титан лишь заблистает ликом огненным. Януса можно уже запереть,[216] жить долго в покое При столь могучем мира защитителе. Бедная я! Что ж, Юпитер, не дал ты ему бесконечных Годов, все давший прочее? Наши боги хотят превзойти земные уделы. И коль молитвам внемлют небожители, Поздно поистине пусть возвратится он в звездные выси, Пусть поздно Парка нить обрежет смертную. Кончил со смертью Алкид труды свои, полные славы, Но небо добрым королям назначено. Боги тогда пусть его обретут, когда Нестора годы, Когда он старость превзойдет Титонову.[217] Но для меня пусть живет он, пока августейший потомок 70 Не даст нам имя, лик и ум родителя. Пятое в царских чертогах уже подрастает потомство: Три — королей отцы, две ж будут матери.[218] Так же, как в Пестума кущах,[219]