Эразм Роттердамский Стихотворения. Иоанн Секунд Поцелуи

весной обновленного снова, Взрастают розы от росы живительной. Самый приятный цветок[220] для прекрасной Венеры, другой ведь Не дышит и не блещет привлекательней. Нет у других обаянья венков, сплетенных из розы, Обвить власы достойной королевские. Здесь, где веселое рвенье взрастившего их садовода 80 Сливает розы алые и белые,[221] Среди обилья шипов и алеет одна и белеет, Как если б слить багрянку с костью белою. Тот же у всех аромат и роса всех та же выводит, И тот же куст, и прелесть та ж и молодость. Та же и почва питает их влагою той же, лелеют Их ветерки и звезды те же самые. Родственных два есть побега, которые дивным оттенком Разнообразят цвет и юность нежную. Эта, едва рождена, вся под кожицей скрыта зеленой, 90 И легкий пурпур светится сквозь трещинку. Та белоснежного лика едва выпускает вершину И, раскрываясь, рвет одежды тесные. Эта, покров разорвав, острый кончик весь свой выдвигает, Грозя раскрыть все лепестки стесненные. Та, не прорвавши еще белоснежных своих оболочек, Лишь ветеркам вверяет силы слабые. Белые тут лепестки заливаются пурпуром нежным, Иль цветом брата,[222] иль звезды окрашенным. Дважды шести лепесткам она, величайшая, рада, 100 Являя кудри в Тирском блеске пурпура. Так не алеет и шерсть, что багрянкой окрашена дважды, И Феб, всходящий над волной рассветною. Роза не только улыбку прекрасную дарит прохожим, Но обещает семена златистые. Это — Арктур мой,[223] кто горд своего названья значеньем, Кого являет словом он и доблестью. Видишь, какой в нем пример благородного облика виден, Как блеск ума в глазах живого светится. Ранняя мудрость не ждет медлительной зрелости — пылко 110 Природой годы обгоняет данные. Был вот таким Иессид[224] и во всем с ним сын его схожий, Когда рубил он, мальчик, чудищ яростных. И когда спор на суде сумел его сын уничтожить И злую ложь искусной ложью выявить. Ближняя следует нимфа, которой даровано имя Жемчужины,[225] в Персидском море выросшей. Знаменьем я восхищен и манящим сиянием камня И млечным целомудрием жемчужины. Камешек кругл и изыскан своей безупречною гладью, 120 В его природе — ничего нечистого. Родственность новая есть у жемчужины с небом пресветлым: Сверкает — ясным, светит солнцем облачным. Но моя дева благим предана божествам беспредельно — Стремится к небу, а не к морю зыбкому. Если бы кто увидал, как резвится с нимфами дева, И брата, кто стрелу пускает легкую: Он — это Феб золотой, а она — серебристая Феба, Клянется пусть благими Феба светами. Вот уж и Генрих, дитя,[226] родителя именем гордый, 130 При Скелтоне,[227] святых начал наставнике, С самого нежного детства вникает в искусства Паллады. В его лице отец так явно видится! Это ж отца отраженье блистало в Аскании древле,[228] Так схож Ахилл был с дивною Фетидою. Некую славу сулит Мария названием самым Светила, никогда не заходящего. Но какой песней, Эдмонд, колыбель твою воспою я? Сюда, о сестры со златыми плектрами, Струнами тихие сны вы навейте своими ребенку 140 И фесценнин вы прозвучите песнями.[229] Нимфы, его колыбель вы осыпьте приятно дарами, Все соберите травы благовонные. Кассию, кальту, тимьян[230] и амброзию также с шафраном, Амом сирийский, майоран приятнейший. Тысячу видов цветов и тысячу разных расцветок, — Горит средь всех лишь роза величайшая. Алую, белую розу смешайте в венках благородных, — Ликует сын, цветам отцовским радуясь. Мальчику, Парки, молю, дайте белую пряжу на прялке, 150 Пусть жизни нить на ней течет счастливая.