Эразм Роттердамский Стихотворения. Иоанн Секунд Поцелуи

Только недавно, когда по лесистого берега краю Я проходил орошенной травою, Через приятное шел молчаливого леса безмолвье, Сладостным тронутый в сердце восторгом, Рощи, ключи, жизнь в деревне по сердцу презревшему были Дымные кровли с толпой ненавистной; Вместе с Мароном моим[181] я в долинах Гема прохладных, Вставши, молился и трижды и больше; Вдруг, излучая сиянье, с Венерой прекрасною схожа, 10 Талия, Фаусто, твоя предо мною. Узнана тотчас глазами моими, ко мне, улыбаясь Нежно, свой ласковый лик обратила. Остановилась лишь только: «Чем занят мой Фаусто, — спросил я, — Иль Гагуин мой, прославленный всюду?» «Здравствуют оба и каждый Эразму предан всецело, То же иль лучшее молят Эразму». «Рад я. Скажи-ка, что оба они замышляют, что школа Франков пропеть иль прочесть бы сумела? То, полагаю, что каждый с полей плодоносных и щедрых 20 Снять уповает как дар ежегодный И урожай свой». «Во-первых, Роберт твой известный равняет В речи свободной колена и славу Франков, а равно и их королей жесточайшие битвы. Нет уж того, в чем бы Галлия ныне Стала завидовать Лацию даже, когда у самой есть Ливий — в одном, во втором же — Саллюстий».[182] «Что тот поэт твой готовит еще? За какое творенье К Фаусто питает он черную зависть? Или молчит он, стремясь возродить взаимным покоем 30 Нивы, что в долгих трудах истощились?» «Тот же, счастливец, проводит досуги, которым когда-то Сам Сципиад[183] предавался обычно, Город оставив, один, — не один средь полей молчаливых, В славном труде он проводит досуги. Да, он один средь холмов и среди виноградников галльских Бродит, скиталец, в полях Паризийских. Спутники кроткие с ним, что в деревне так рады Камене; Там, до конца Аполлоном плененный, Новую песню свою, что достойна и муз, и поэта, 40 Он напевает на сельской свирели, Песню, какую с собой, не страдая, сравнил бы сам Титир, Кто под раскидистой буковой сенью Музу лесную тревожил, играя на тонкой свирели; Песнь, что стада полонила и пашни, Песнь, что в горах прямоствольный склонила бы ясень, сумела б Скалы смягчить и поток обездвижить; Кроткими сделать она и волков бы сумела, и тигров, Даже смягчила б подземное царство. И наконец, — что так мило тебе, — чиста эта песня: 50 Ливии нет в ней[184] и нет в ней Колумбы, Здесь к Алексису — красавцу нигде Коридон не пылает,[185] Нет и Филлиды[186] в творении целом. Все это только одобрит суровой Сорбонны цензура — Много у ней всевозможных Катонов![187] — Все это детям учитель не стал бы стыдиться поведать В розгообильном своем помещенье. И Ипполит прочитал бы[188] родителю с сердцем суровым! Трижды счастливым сочтется и больше, Всякий тот Галл, всякий Вар, Поллион поистине всякий,[189] 60 Если свирелью воспел его Фаусто. Здравствует пусть и, навеки известен, со славною песней В четырехстранном он славится мире!»