О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью
- Автор: Кеслёвский Кшиштоф, Дорман Олег Вениаминович
- Язык: русский
- Год: Corpus
- ISBN: 978-5-17-115892-7
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью». Краткое содержание книги:
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
Х.Т. Вы часто используете термин “наблюдатель”, в том числе когда говорите о себе. Что для вас означает это определение?
К.К. Наблюдатель – это человек, который идет по улице и внимательно глядит вокруг.
Х.Т. Он – часть толпы или наблюдает со стороны?
К.К. В сущности, я всегда держусь в стороне, но, думаю, самое главное можно увидеть не вдалеке, а в глубине. Все зависит от внимательности смотрящего. Все находится внутри. Этого ни сфотографировать, ни снять на кинопленку. Можно только попытаться приблизиться…
Х.Т. Ваши герои часто наблюдают за миром через окно. Это соотносится с трансцендентальной атмосферой ваших фильмов. По какую сторону окна находитесь вы сами?
К.К. Я действительно люблю окна и все время снимаю сцены, в которых люди смотрят через окно. Думаю, это безопасное положение. Эту позицию наблюдателя я перенес из документального кино: там камера служила окном, отделяющим меня от действительности, находясь притом в ее центре. За камерой я в безопасности, как за окном. Не раз это ставили мне в вину, может, и справедливо… Что я отделяю себя от событий, что держу…
Х.Т. Дистанцию?..
К.К. Да, сохраняю дистанцию.
Х.Т. Скоро кинематограф отметит столетний юбилей. Что эта годовщина значит для вас?
К.К. Думаю, годовщина пришлась на плохой момент. Сегодня кинематограф – это брак, который трещит по швам. Хотелось бы отметить юбилей надеждой на новый взлет, приливом свежей энергии, каким-нибудь техническим прорывом, как в эпоху появления звука, цвета. Но ничего такого не происходит. Сегодняшний кинематограф видится мне достаточно стабильным – в плохом смысле слова. Ближайшие годы не сулят нам открытия новых выразительных средств, рождения новых идей. Если не появятся великие таланты, художники масштаба Чаплина, Феллини или Бергмана.
Х.Т. Допускаете ли вы для себя возможность работать в электронных СМИ, на телевидении высокой четкости? Что вы будете делать, если фильмы перестанут снимать на пленку?
К.К. Нет, в эти игры я играть не буду. Лучше уж умереть. Понимаю, что это будущее кинематографа, но – без меня.
Х.Т. В одном интервью вы рассказывали, что в детстве смотрели фильмы в летнем кинотеатре, сидя на крыше. Почему? Вам интересно было наблюдать за публикой?
К.К. …и с этой крыши был виден не весь экран, а только нижний правый угол. Причина, по которой я сидел на крыше, очень проста: у меня не было денег на билет.
Х.Т. Кто ваш зритель?
К.К. Все, у кого есть потребность о чем-то задуматься… Это не значит, что мои зрители лучше других. Нельзя также сказать, что это по большей части рабочие или главным образом студенты… или врачи… Чуткие люди есть в любой среде, в любой профессии, в любом поколении. И молодые, и пожилые. И старики тоже.
Х.Т. Какое значение для вас имеет язык, на котором говорят герои? Насколько он важен в жизни персонажей фильма?
К.К. У Скорсезе даже Иисус Христос говорит по-английски. Я не пользуюсь такими приемами, поскольку считаю, что у каждого человека своя индивидуальность, свой мир, который он приносит на съемочную площадку. Француз приходит со своим французским, поляк – с польским. Терпеть не могу, когда в фильме играют немец, француз и англичанка – и все изображают американцев. Поэтому первый из “Трех цветов”, фильм чисто французский, будет сниматься на французском; польский фильм – на польском, третий, швейцарский, – на французском.
Х.Т. Название “Три цвета”, как известно, отсылает к лозунгам французской революции: свобода, равенство, братство. В названиях фильмов сквозит и некоторая ирония.
К.К. Я пытаюсь задаться вопросом: в какой мере те, кто когда-то выдвинул эти лозунги и сражался за них, понимал, что они, собственно, означают? Отвечают ли они человеческой природе? Или это просто красивые слова? Что они значат применительно к жизни обычного человека? Действительно ли люди хотят быть свободными – или только так говорят? Разумеется, мы все хотим свободы передвижения и денег на билет. Но думаю, человек стремится к несвободе, вне которой он чувствует себя несчастным. Потому что свобода может означать также одиночество, страдание. То же и с равенством. Я еще не встречал человека, который действительно хотел бы быть равным другим. Конечно, все мы равны перед смертью, но каждому хотелось бы умирать с бо2льшим комфортом, страдать меньше, чем другие. То же касается братства, наиболее гуманистического лозунга из трех: не служит ли он порой прикрытием для нашего эгоизма? Не порожден ли желанием казаться более сердечными, абсолютно бескорыстными? Может, эта потребность казаться сильнее подлинной потребности в братстве?