Тайный дневник Михаила Булгакова

– Это они пошутивши, – ввязался Буренин. – Это у них настроение с утра хорошее, вот они и шутят без всякого участия головы.

И с упреком поглядел на Аметистова, который неожиданно стушевался и забормотал что-то уж совсем невнятное. Поняв, что наступил подходящий момент, Зоя взяла дело в свои руки.

– Позволь, дорогой, я представлю тебе наших гостей, – отнеслась она к графу. – Это вот Николай Евгеньевич Буренин.

Буренин неожиданно кокетливо наклонил бородатую голову.

– О вас я, безусловно, слышал, – любезно отвечал граф. – Ведь вы музыкант? Вы играли тут до моего появления.

– Буренин – старый тапер и старый большевик, – влез Аметистов. – До того, как играть на фортепьянах, презрел свое дворянское происхождение и лично, вот этими мозолистыми руками, свергнул государя-императора Николая Второго Кровавого. Вы, кажется, удивлены, что большевик имеет дворянские корни? А я вам на это скажу, что самые заядлые большевики вышли именно из дворян. Ленин, Дзержинский и прочее в том же роде.

– А вы, просите, тоже дворянин? – перебил его Обольянинов, которому, очевидно, неприятны были все эти разговоры про воцарившихся большевиков и свергнутых императоров.

– Разумеется, конечно, иначе и быть не может! – воскликнул кузен. – Дворянин первостатейный, самолучший, чистейшей воды. Потомственный монархист, отец царю, слуга солдатам. Или наоборот, неважно. Между прочим, состою в офицерском звании… гм… гм… ну, пусть будет коллежский асессор.

– То есть, простите, что такое коллежский асессор в армии? – не понял граф. – Это пехотный капитан или, может быть, ротмистр в кавалерии? – Именно, именно, – закивал Аметистов, почему-то не отвечая на вопрос прямо. – Да, было дело, послужил матушке-России на ратном поле, едва не лишился левой руки, – тут он взялся за руку, – или даже, кажется, правой. Да нет, обеих чуть не лишился. И ног тоже. Такой, знаете, был ужасный обстрел при этом, как его… впадении Волги в Каспийское море. Как сейчас помню: кираса лопнула, ноги в одну сторону, руки – в другую, голова – в третью. К счастью, хирург мне попался изумительный – Иван Петрович Павлов, слышали, может быть? Нобелевский лауреат, на собаках, я извиняюсь, так насобачился, что меня шил, уже почти не глядя. И видите, как новенький. Швы только ноют немного перед непогодой. Как сказал пролетарский поэт: раны ноют перед бурей, только гордый буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем.

– Ну, довольно уже, – прервала его Зоя, – хватит болтать, мы все про тебя поняли.

И действительно, было видно, что граф несколько утомлен излияниями Аметистова. Он вежливо откланялся и исчез – по его словам, репетировать вечерний концерт. Бывший кирасир проводил его долгим взглядом и затем обратился к Зое.

– Широкой души человек – даже не спросил, почему на мне его брюки.

– А что там спрашивать? – удивился тапер. – У нас, между прочим, частная собственность запрещена.